Премьера в Новом театре — «Камера обскура». Послесловие

Много-много лет назад я сидел в зале совсем другого театра — огромного, величественного театра Российской Армии. На сцене шёл мюзикл «Человек из Ламанчи», и играл его великий Владимир Зельдин, которому тогда было, наверное, под девяносто пять, а может быть, уже и больше.

Я ходил на этот спектакль часто, почти на каждый спектакль. В этот театр я ходил на Зельдина, ходил на Людмилу Касаткину, ходил на то особое чувство сопричастности, которое рождалось в зале, когда такие актёры выходили на сцену.

Тогда я жил этим спектаклем «Человек из Ламанчи» и мне до сих пор его не хватает. Иногда я мечтаю увидеть его вновь, может быть в другом театре, но с той же силой, с тем же посылом, который был тогда, на сцене, где был Зельдин.

Теперь тех актёров уже нет, и я обхожу здание этого театра стороной, потому что память не терпит пустоты. Но когда-то я сидел там, в партере, и Зельдин пел, бегал по сцене, и зрители затаивали дыхание — не только от страха за него, но и от восхищения от его невероятной жизненной силы. И вдруг случилось то, что не заметил никто, кроме меня: он забыл текст.

Всего один единственный раз за десятки спектаклей, которые я видел. Может быть, давление, может быть, усталость, но на секунду он потерял нить. И тут же — как великий актёр, как настоящий мастер — он не стал суетиться, а начал читать совсем другой текст. Он начал читать строки Владимира Набокова. Те самые:

«Нас мало — юных, окрыленных,
не задохнувшихся в пыли,
еще простых, еще влюбленных
в улыбку детскую земли…»

Он читал их спокойно, органично, словно так и задумано. Зал ничего не понял, никто ничего не заметил. Но я — заметил. И эти строки будто были обращены ко мне лично. Я запомнил их навсегда. Они укоренились во мне, открыв неожиданно яркую тропинку к поэзии Набокова, к его письмам, к его жизни, к его удивительным отношениям с Верой.

Я начал читать его иначе, глубже, теплее. И именно тогда, сидя в огромном зале, я вдруг подумал: как было бы хорошо, если бы когда-нибудь на моей родной сцене, в Новом театре, появился бы Набоков.

Прошли годы. Прошло, наверное, лет пятнадцать. И вот — абсолютно неожиданно — Набоков действительно появляется на сцене Московского Нового драматического театра. Как будто что-то, когда-то брошенное Зельдиным в пространство сцены, наконец нашло дорогу к воплощению.

Ведь искусство движется так: от одного человека к другому, от одной эпохи к следующей, от одной интонации — к иной. Театр — тем более. Что-то сказанное со сцены однажды может ожить спустя десятилетия на другой сцене — и так естественно, будто всё было задумано именно так.

И вот теперь, когда я сижу в зале Нового театра и смотрю «Камеру обскуру», я понимаю одну простую вещь: ничто не исчезает бесследно, если было произнесено честно. Зельдин ушёл много лет назад. Но он играл до самого конца — как настоящий актёр, служитель искусства, человек, способный разжечь искру в зрителе. Когда-то он зажёг и во мне искру любви к набоковской поэзии, и она не погасла.

Конечно, для меня Набоков прежде всего поэт. Но его поэтика — она ведь во всём: в прозе, в мыслях, в письмах, во взгляде на мир.

И, наверное, не случайно, что тогда, много лет назад, прозвучали именно эти строки. Не случайно и то, что именно теперь, спустя время, именно в Новом театре появляется постановка по роману «Камера обскура».

Ведь театр — это то место, куда приходят «юные и окрылённые, не задохнувшиеся в пыли…», чтобы услышать, увидеть, пережить, чтобы набраться сил и вернуть себе способность чувствовать. Театр — это то пространство, где однажды услышанные слова, даже случайные, могут стать судьбой.

И потому появление Набокова на сцене Нового театра — это не просто премьера. Это знак. Это память. Это искра, переданная дальше. Это новая страница, которая когда-то была мечтой — и которая теперь стала явью.

Более подробно о спектакле «Камера обскура» и Афишу театра смотрите на сайте театра.

Дмитрий Ластов

Нас мало — юных, окрыленных,
не задохнувшихся в пыли,
еще простых, еще влюбленных
в улыбку детскую земли.

Мы только шорох в старых парках,
мы только птицы, мы живем
в очарованьи пятен ярких,
в чередованьи звуковом.

Мы только мутный цвет миндальный,
мы только первопутный снег,
оттенок тонкий, отзвук дальний, —
но мы пришли в зловещий век.

Навис он, грубый и огромный,
но что нам гром его тревог?
Мы целомудренно бездомны,
и с нами звезды, ветер, Бог.

Данный материал является некоммерческим и создан в информационных, научно-популярных и учебных целях. Указанный материал носит справочно-информационный характер.

---