ОГЛАВЛЕНИЕ КНИГИ — Всеволод Смирнов — архитектор, художник, кузнец
Воспоминания современников о Всеволоде Смирнове
Август 1982 года. Мне 30 с небольшим, восемь лет в Псковском театре им. Пушкина, актёром. Середина учёбы на режиссёрском факультете Щукинского училища. Двое маленьких детей, безденежье, смерть отца, брата, огромная занятость в театре, туча проблем, а настроение — работать и работать. Вдруг из театра уходит Валерий Васильевич Бухарин.
Смена главных режиссеров — всегда кардинальная и болезненная перемена вкусов и приоритетов. Но и. о. остаётся Вадим Радун, уже легче, хоть свой. Театр, как всегда, кипит, бурлит, весь в играх и гаданиях: что будем ставить, на кого, кто в «обойме» и т. д.
Со мной сложнее, моя судьба уже связана с изменением статуса — из актёров в режиссёры. А режиссёрского цеха ответственность и задачи иного плана и уровня. Ключевое для меня — что буду ставить я, и буду ли? Все зависит от главного режиссёра — он вершитель. В отношениях пауза. Она оправдана: он — разгребает дела, входит в них, выстраивает отношения, я работаю, учусь. На душе не очень и тревожно.
Вскоре приглашает к себе, и сразу: вот пьеса, молодёжной тематики, слабая, но про Талалихина! Про ночной таран! Понятно, да? Едешь к авторам в Москву, готовите вариант, способный зажечь современную молодёжь. Используй музыкальный ход для раскрытия природы героизма, даю рок-ансамбль, он будет создан при театре, планируй задействовать. По полной. В. Радун благожелателен, заботлив, внимателен. В общем, у меня полные штаны вдохновения.
Еду в столицу, всё уточняю с авторами, придумываю сценографический приём: два огромных самолётных крыла, как образ мечты крестьянского ребёнка, у которого на глазах белые скинули брата с колокольни. Они же — экраны кинопроекции, они же воздушные гильотины боя. На них расположится рок-ансамбль и будет участником действия.
Драматургически пьеса — цепь биографических эпизодов, раскрывающая процесс формирование (как я понимал) психологии героического поступка. От гибели брата, которого спасал во сне, обретя крылья, от советской власти, воспитавшей и давшей крылья, через эпизоды становление характера, к той героической жертвенности в бою, когда один истребитель против армады бомбардировщиков. Ведь мы знаем, что у немцев ни ночных, ни дневных таранов не было.
Все эпизоды перемежались яркими песнями, исполнения которых вживую, на сцене в театре тогда ещё не было. Тексты писал сам. «Реквием по брату», «Прощание с мамой», «Я истребитель для врагов», «Таран, таран!» и т. д.
Особенно мне нравилась (текст) «Песня немецкой невесты». Это было (должно было быть) неожиданно, свежо. В темноте сцены юная дева в наряде невесты поёт на немецком и русском языках, обращаясь к погибшему жениху: «май либе Ханс, ведь я твой шанс оставить на земле свой след прощальный…» Ей этот бой пророчески приснился. А пилот — жених ей отвечал, что таких таранов на свете не бывает и не может быть никогда.
Все пафосные элементы эмоционально-смысловой выразительности были продуманы. Требовалось языком новых режиссёрских приемов освежить восприятие молодёжью затёртых формул героизма. Текстами я гордился и на Худсовет пришел в самом светлом настроении. Первое творческое задание нового шефа было выполнено на ять, и если я чего и ожидал, то только не полного «тарана» меня самого лично.
Всеволод Петрович шёл из «мясного» по Пушкинской. На ней и пересеклись. Я уже тогда знал за собой, что плохо умею держать удар. Ручки тряслись, сигаретки не зажигались, буковки не складывались, мысли подпрыгивали, поэтому я с радостью пошёл с ним, когда он пригласил. В душе кипело и брызгало — такой замысел, такие песни пропали! Ну надо же, товарищи по оружию оружие применили против товарища! — тотальное предательство!
Он всё слушал, удивлялся, посмеивался, что-то напевал и все расхваливал мясо — к «флорентийскому», мол, походит только такое. Ясно, я про своё, и он о своём. Приходим на знаменитую кухню, сели: винегрет, стопка, огурчик, стопка, выдохнули.
— Серёжа, вы в архивах-то были, документы видели, с однополчанами переговорили?
— Нет, говорю, — был у авторов, они писали инсценировку по книге. Родных и близких у Талалихина не осталось, всё сослуживец описал. История-то очень понятная.
Всеволод Петрович Помолчал и вдруг выдаёт мне:
— Как бы вам, Серёжа, не пришлось Худсовет благодарить за то, что сняли пьесу с постановки. Всех мотивов не знаю, хотя догадываюсь. Но они невольно вас от ба-альшой ошибки спасли, — как фронтовик говорю. — Ну, думаю, всё, приехали. Пора прощаться. А Всеволод Петрович продолжает, — начинал я как авиационный механик, это потом нас переквалифицировали на танкистов. И осенью служил в этом полку, только после Талалихина. Но его историю тогда многие помнили, много о ней говорили, про историю настоящую. Поэтому и спросил — с кем из однополчан вы переговорили. К тому моменту, когда я попал в эту часть, в ней с начала войны уже сменилось два лётных состава. Вы должны знать, что летом 41-го в небе нашей истребительной авиации почти не было, она была истреблена как беспомощная, потери были чудовищные. Старожилами в авиации оставались единичные пилоты — асы и «наземные службы». Причин несколько.
Самолеты И-16, «ишаки» и Як-1, наши истребители, — изначально проигрывали «мессерам» по техническим параметрам. Скорость — важнейший момент в боях — была намного ниже. И-16 не держал прямую, «рыскал» из-за «тупорылости» и «расцен-тровки», из-за этого прицельность стрельбы очень низкой, боезапас уходил мимо. И много ещё чего не хватало. Но важнее другое.
С «довойны» лётчиков готовили массово, ускоренно — 4 месяца, личный налёт часов составлял 10-12 часов, у немцев — от 70! Опыта — никакого, наши умели только взлетать, садились плохо, массово били машины, тактикой боя владели слабо. Мы летали звеном по трое, немцы парой «ведущий-ведомый». Немецкие самолёты были радиофицированы, а наши в бою руками общались! Представляете, как шёл групповой бой? Разница в оснащённости и боевой подготовке — это как между велосипедистом-любителем и мотоциклистом-спортсменом/ Всё, что показывают в кино — как успешно били немцев, — это пришло потом, иогда технику обновили, боевой опыт накопили, нащупали слабинку, применили новую тактику.
У них сотни сбитых наших на личных счетах, а у нас — единицы, и то у тех, кто имел довоенный опыт. Теперь представьте, какое настроение было у пилотов, если вылет — верная смерть! А парии летели и гибли — война, приказ!
Но человек хочет выжить любым способом. Были хитрые приёмы, на грани правды и лукавства, основной — болезнь, второй — просто калечили машины при посадке, третий — пьяных к полётам не допускали. Но контроль был, за этим тщательно следили особис-тьк Да и сами лётчики не прощали. Могло везти или не везти с заданиями: кого — куда — зачем пошлют. Боевые задачи — они ведь тоже разные. На перехват группы «мессеров» — одно, бомбардировщиков — другое, разведать — иное. Сколько нас летит и в какую погоду. Такова была реальная ситуация летом 41 -го.
Я ответил Всеволоду Петровичу, что больно уж всё как-то мрачно рисуется. (В те, 80-е, о катастрофе начального периода войны ещё не рассказывали.)
— Было ещё хуже. Но вы же о природе героизма задумали рассказать? Так вот о герое. Он был младшим лейтенантом, поопытнее молодёжи, чуть подольше полетал. И случилась такая непонятно-сомнительная история, когда они группой улетели в бой, а вернулся один. Мало того, при посадке разбил машину. Все были удивлены хорошим состоянием самолёта, вышедшего из боя, — механики всё измеряют по пробоинам, обычно — решето. Казус с калечной посадкой был трактован однозначно — преднамеренно. Командир его отстранил от полётов, отправил под «домашний арест», особисты занялись дознанием и проверкой — дело очень «пахло». Лётчики перестали с ним обшаться: бросил в бою парней, а сам спасся. Народ трактовал только так.
Талалихин пробовал объясняться со своими, но люди молча уходили в сторону В общем, ситуация по тем временам грозила трибунальными неприятностями. Для многих, и для него, и для командования, за потери. В первую очередь для него самого. Законы военного времени были жесточайшими, они сразу ломали судьбы, и не только в полку. Командование, вероятно, раздумывало, как об этом рапортовать. А парень запаниковал, запсиховал, впал в истерику, напился и вечером угнал самолет. Улетел в неизвестном направлении. Был полный переполох. Угон боевой техники гарантировал неприятности всем, даже особистам.
Я вас, Серёжа, потому и спрашивал — были ли вы в архивах. Там же должны быть по этому факту документы. Мне и самому любопытно. А может, их отсутствие — обратная сторона того, что вы назвали «природа героического подвига».
Что произошло потом — всё из области предположений: то ли угнал, чтобы перебежать и спастись, то ли чтобы проветриться полетел, то ли доказать, что он не трус. Но в эту ночь Талалихин протаранил немецкий бомбардировщик и сбил его. Это факт. Официально — геройский.
Но вот вопросы на засыпку из реальности начала августа 41-го
года:
— Летали тогда только звеном, иное — нарушение боевого устава, а он получил (!) разрешение лететь один. Ночью. На патрулирование. Чего? Неба, в котором господствовали «мессеры»?
— Из-за массового битья самолётов был приказ боевую технику беречь, не рисковать. Командиры за её сохранность отвечали головой, а тут с полевого прифронтового аэродрома, без освещения улетает самолет и должен также без света сесть глубокой ночью? Командир полка идиот? Или даст прожектора, осветит полосу и рассекретит аэродром?
— Как Талалихин мог без рации доложить, что вступил в бой с группой бомбардировщиков?
— Какие-то грубые нестыковки в официальной версии. В народной версии иное: психанул, напился, решил всем доказать — угнал самолёт без боезапаса, в воздухе протрезвел. Далее варианты: влетел в армаду отбомбившихся по Москве бомбардировщиков, его стали расстреливать. У каждого немецкого бомбардировщика было по 7 пулемётов! Его ранило, он уворачивался внутри их лётного порядка и времался в темного в один из них. Боезапаса, повторю, у него
не было.
И вот тут, Серёжа, и только тут начинается поле понимания «природы подвига». Человек и обстоятельства войны. Чухрай с его юным убегающим, перепуганным солдатиком в «Балладе» — это честно. А здесь миф, созданный, чтобы прикрыть задницы и чтобы наварнякать… и вы туда же. А если б не врезался? А, если врезался, но не сбил? Расстрел! Вот и слепили ход: обо всём забудем, сделаем его героем, и всем будет хорошо. А документы — будут такие, какие надо. Мне эту историю — как двойку переправили на пятёрку — механики рассказывали осторожно. Талалихин позже погиб в бою, но уже Героем. Тонкая это вещь — героизм, и часто лукавая. И он герой, но не потому, что Герой Советского Союза, а потому, что честно погиб в бою! А кто лукавит в этой теме, — тот не художник. А налукавили в ней столько, …Не обижайтесь на худсовет, Серёжа. Мясо поспело, наливайте и выпьем. Есть за кого и за что.
Всеволод Петрович ещё много тогда объяснял про идеологический пафос и ложь, но я, грешный, подзабыл. А историю с Талалихиным помню. Посмотрел по Интернету — цветёт история махровым цветом и расцветает. Я склонен верить Всеволоду Петровичу и однополчанам Талалихина, тем, кто побывал в том пекле.
Наседкин Сергей
Т. Н. Недосекина. Воспоминания (Воспоминания современников) — к предыдущей главе книги
к следующей главе книги — А. А. Курский. Воспоминания (Воспоминания современников)
ОГЛАВЛЕНИЕ КНИГИ — Всеволод Смирнов — архитектор, художник, кузнец
В 2012-м году в память о Всеволоде Смирнове его сыном и друзьями Всеволода Смирнова была издана книга под названием «Всеволод Смирнов. Архитектор. Художник. Кузнец». Книга была выпущена достаточно большим тиражом для нашего времени в 1 200 экземпляров, но тираж быстро разошелся и для многих, в особенности для подрастающего поколения, материалы книги остаются недоступными. В связи с чем, с согласия сына Всеволода Смирнова Дмитрия Смирнова и авторов книги, публикуем материалы книги на страницах нашего сайта для того, чтобы как можно больше людей смогли свободно познакомиться, посмотреть и прочесть все материалы, представленные в книге.
Данный материал является некоммерческим и создан в информационных, научно-популярных и учебных целях. Указанный материал носит справочно-информационный характер.
