Творческое наследие В.П. Смирнова — Архитектура, реставрация (Всеволод Смирнов — архитектор, художник, кузнец)

ОГЛАВЛЕНИЕ КНИГИ — Всеволод Смирнов — архитектор, художник, кузнец

Ю. А. Селивёрстов.
Творческое наследие В.П. Смирнова

Всеволод Петрович Смирнов (1922-1996) ушёл из жизни в крещенские дни 1996-го года — почти одновременно с великим поэтом Иосифом Бродским, той же траурной зимой. Это произошло более пятнадцати лет назад, что по обыденным человеческим меркам — уже давно. Сегодня, несмотря на светлую добрую память о нем в сердцах очень многих людей — его друзей и учеников, — несмотря на все его свершения, до сих пор формирующие лицо города Пскова (восстановленные в первоначальной гармонии древние храмы и башни, чеканные прапоры над этими башнями, пускай уже и не все, орудийные стволы военного мемориала над Вечным Огнём на площади Победы), можно с грустью констатировать, что В. П. Смирнов как явление в большой степени «успешно» забыт псковским обществом. Россия же в целом ещё никогда в должной мере его не знала.

Небытиё и забвение, вместе с течением времени, подходят к нам — как уровень тёмной воды в половодье мартовской ночью: тихо, неумолимо, неуклонно. Однако верно и то, что, уходя под эту «тёмную воду», люди и их дела перемещаются в «область» предвечных Идей — в сверхприродную сферу Абсолютного, на которую здешнее, немощное и временное, забывание уже никак не властно влиять. Можно быть уверенными: если Господь продлит русскую историю — творческая судьба В. П. Смирнова, по достоинству оценённая и понятая обществом, станет неотъемлемым достоянием нашего национального Будущего и всей мировой культуры.

Для меня же В. П. Смирнов был и навсегда останется одним из самых масштабных человеческих феноменов в моей личной судьбе. Эта выдающаяся личность удивительной интеллектуальной и творческой высоты оказала столь важное влияние на мою жизнь, что я постоянно продолжу соотносить себя со Смирновым, с его уникальным мировоззрением. Дело в том, что в продолжение пяти лет — с начала 1976-го по 1981 год (с моих одиннадцати и до семнадцати годов — главный возраст формирования человека) Всеволод Петрович сам себя считал и был в реальности моим учителем. Предполагалось, что он обучает меня рисунку и живописи. Мы виделись пусть не всякий день, но по нескольку раз в неделю: В. П. Смирнов приходил оценить мои юношеские работы. Однако (как стало понятно потом) более всего он помог мне научиться думать и понимать искусство. Посему, я надеюсь, читатель простит мне, что, говоря о Смирнове, мне не раз придётся упоминать и себя — более подробно, чем хотелось бы. В рамках данного текста это необходимо для раскрытия характера самого Всеволода Смирнова.

Во всём образе и характере Всеволода Петровича в первую очередь поражала, бросалась в глаза его предельная оригинальность. Необычность эта была самодовлеющей, но в особенности она выделялась на фоне среды «окружающей со всех сторон». Личность Смирнова всем своим «составом» никак не вписывалась в какой-либо привычный стандарт, в «прокрустово ложе» «советского образа жизни»: Начать с того, что В. П. Смирнов жил (с 1967 года — сколько я его помню) экономически независимым свободным художником посреди тотально контролируемой и «расчерченной на квадраты» действительности. Однако в первую очередь это был человек духовно самобытный и независимый.

Бескомпромиссная презрительная ненависть к скудоумному филистерству, ко всякой обывательской «благонамеренной» ограниченности в самой высокой степени была свойственна В. П. Смирнову. Важно, что эти отвергаемые «общественные начала» противостояли ему (и всем нам тогда) в форме филистерства советского — «брежневского», «застойного». Всякая внутренняя борьба с тупостью и мещанством, необходимая для свободной души, неизбежно и быстро перерастала в ту пору в осознанное сопротивление всему общественному укладу, коммунистической ментальной схеме. Для Всеволода же Петровича, как для всякого истинного художника, полем этой духовной битвы в первую очередь становилось его творчество.

Словесный анализ пластического искусства — дело трудное и не слишком благодарное. Что в области мысли словами и в словах можно выразить всё — это верно. Но верно также (любой писавший об искусстве знает это), что «на дно» сколь угодно глубокого анализа, применённого к феномену подлинного творчества, всё равно неизбежно «выпадает» некий тяжёлый (драгоценный!) «осадок» красоты и гармонии, воспринимаемой лишь непосредственно и никак не сводимой на ряд букв и понятий. Рассказать словами живопись, скульптуру, прикладной искусство так же трудно, как музыку. (О том же, собственно, свидетельствует и пушкинский импровизатор в «Египетских ночах», говоривший, что «всякой талант неизъясним».)

В. П. Смирнов обладал талантом ярким, синтетичным, воспринимаемым и ощущаемым непосредственно — уже при знакомстве, в общении, при одном приближении к этому человеку. Монолитная, компактная, внутренне предельно связная и структурированная «глыба» этого таланта существовала единовременно во многих пространствах. Так большой планетарный объект, «прорывая» своею массой непрерывность пространства-времени, проникает, должно быть, в другие, непохожие на нашу, Вселенные.

Для Смирнова этими пространствами самораскрытия были архитектурная реставрация, акварельная живопись, прикладное искусство художника-кузнеца. Однако области самореализации В. П. Смирнова не исчерпывались художественными практиками: связный комплекс идей об искусстве (одновременно объективных и ярко самобытных), которые он щедро в продолжение всей жизни высказывал в частных беседах, в кругу единомышленников и учеников, обнаруживал в Смирнове самородного и глубокого теоретика искусства. Именно мне, быть может, легче других судить об этой стороне личности Смирнова, нежели кому бы то ни было другому.

В первую очередь В. П. Смирнов был творцом-архитектором. Следует понимать, что архитектурная реставрация в ту ментальную, мировоззренческую эпоху, в которую Смирнов занимался ею, являлась в огромной мере (и несоизмеримо больше, чем в наши дни) архитектурно-пластическим творчеством. Это сегодня в отечественной реставрации (вслед за Европой) утвердился постмодернистский «толерантный» взгляд на архитектурный памятник, как бы «не различающий» временные наслоения в нём по ценности и значению. Такой взгляд исходит из априорной абсолютной ценности всей совокупности прошлого, как невозвратного — и, следовательно, должного быть неприкосновенным. Человек начала XXI века ощущает себя уже полностью отдельным (отрезанным) от потока закончившейся истории. Однако СССР середины XX века, в котором работал В. П. Смирнов-архитектор (а также его славные псковские современники и со-трудники: Ю. П. Спегальский, Н. С. Рахманина, В. А. Лебедева. М. И. Семёнов, Б. С. Скобельцын), оставался ещё в полной мере в потоке истории — на самой её стремнине. Соответственно, и реставраторы в позднем СССР, «выросшие» в своих судьбах из Великой Отечественной войны и послевоенного грандиозного восстановления, переносили свою сыновнюю связь с Большой Историей на всё далёкое прошлое русской архитектуры. Они радостно различали в этом прошлом величайший духовный и эстетический взлёт от его последующего медленного «размыванья» и падения. Они неравнодушно, страстно желали помочь этому высшему (как виделось им и как стало — быть может, благодаря им — на самом деле) взлёту русского духа: освободить и вывести его на свет сего дня из плена позднейшей бесформенности. С удивительным для сегодняшних нас радикализмом эти реставраторы-художники сносили позднейшие колокольни, притворы, формы перекрытий и глав — всё, в чём запечатлели себя от трёх до пяти веков ближайшей к нам реальной истории. И предивное художественное создание Прошлого выходило из-под этой «незначащей шелухи» с какою-то декадентски неприкрытой рафинированной обнажённостью и красотой. Именно так реставрировал В. П Смирнов парный храм Рождества и Покрова Богородицы в Покровском углу Большого Окольного Города в Пскове наиболее совершенное и яркое как пример его создание.

Наряду с безжалостной ломкой позднего подлинного, широко применима была храбрая художническая докомпоновка изначальной формы, прочитанной по археологическим остаткам, по невнятным настенным следам. Архитекторы-реставраторы Пскова 1960-х годов выступали — по достоинству своего неутраченного и полной грудью ощутимого первородства русской истории — как равноправные соавторы зодчих прошлого. Чистый стиль классических белых храмов средневекового Пскова, явленный в результате их реставраторского творчества миру и навсегда ставший неотъемлемым достоянием всечеловеческой культуры, в значительной мере остаётся и их свободным самовыражением, на которое они — поколение, выжившее и победившее в страшной Отечественной войне, — имели неоспоримое право.

Когда мы вспоминаем В. П. Смирнова, необходимо понять, что он был в максимальной степени русский человек. Я, разумеется, говорю о русскости не в плане упадочных ксенофобских поисков инородной крови, столь распространившихся в последние десятилетия СССР. Они всегда оставались для Всеволода Петровича сущностно чуждыми. Но важно помнить, что Смирнов духовно, генетически, исторически принадлежал к тому великому русскому народу, который пережил в XX веке самую чудовищную апокалиптическую катастрофу в истории мира. И катастрофа эта была в наибольшей степени выявлена на судьбе сверстников В. П. Смирнова. Говорят, из «военного поколения» — тех, кто рождён был в первой половине 1920-х годов — лишь каждый тридцатый получил возможность прожить свой век до конца…

Будучи сыном своего поколения и Страны, В. П. Смирнов, помимо его этнической русскости, несомненно был также — в историческом аспекте — советским человеком: насколько, принадлежа к героическому, жертвенному и верующему поколению, можно было соответствовать этому определению в его возвышенном и праведном аспектах.

Эта диалектика абсолютной русскости, всё более выявляемой и осознаваемой по мере духовного возрастания и продиктованной трагическим временем воинской жертвенной советскости, переосмысливаемой и изживаемой в общенациональном духе «Оттепели» 1960-х годов, явилась (как можно полагать) центральной движущей пружиной второй половины истории СССР, судьбы поколения В. П. Смирнова и его самого. Для генерации фронтовиков было особо трудно и важно высвободить русское нетленное содержание — Россию, её историю и современность — из неподлинной советской оболочки, из коммунистических богоборческих одежд.

Мы никогда не поймём локальную псковскую школу архитектурной реставрации 1950-70-х годов, не уяснив для себя, что это была попытка и стремление реставрировать саму Россию. Попытка, быть может, безнадёжная, но для таких деятелей, как В. П. Смирнов, совершенно осознанная. Эта реставрация (хоть и финансированная уже не вполне адекватным себе государством), была, таким образом, начинанием глубоко антикоммунистическим — «перпендикулярным» всему необъятному потоку атеистического варварства, которым в 1910-60-е годы была сметена наибольшая часть русского наследия.

В этом плане предельно показательно сотрудничество В. П. Смирнова (всей возглавлявшейся им Псковской реставрационной мастерской) с возрождаемым Псково-Печерским монастырём, который их общими с архимандритом Алипием (Вороновым) усилиями превратился в позднесоветский период чуть ли не в главную твердыню русского православия, зримо обрамлённую и подтверждённую восстановленной приграничной крепостью XVI-XVII веков.

К кузнечному искусству (которое, как и ничто другое, в исполнении В. П. Смирнова никогда не бывало «низким» ремеслом) автор пришёл — как я это понимаю — от своей «скульптурной» и гуманистичной реставраторской архитектуры. Древние интерьеры требовали наполнения люстрами-паникадилами, подсвечниками, кольцевидными дверными ручками. Навершия башен просили прапоров, расплёснутых над городом в ветряное небо. Архитектура Смирнова была абсолютной — она «не усматривала» в себе незначащих мелких деталей, требующих чисто технического, служебного восполнения. Мельчайшие черты (как всегда в искусстве) становилась интегральной частью целого, неотъемлемой и абсолютно значимой.

Кованные смирновские произведения по художественной высоте и стилевой гармонии не знают себе равных. Часто это были масштабные проявления большого стиля, назначенные господствовать в целом интерьере. Но по внимательности авторской проработки всё, чего касался молот В. П. Смирнова, вполне сопоставимо с тонкими созданиями ювелирного искусства. И в обработке металла, как в архитектуре, Автор был абсолютен и синтетичен. Его стиль, родственный искусству ювелиров-златокузнецов, был также стилем серьёзного скульптора, которому доступно решение самых сложных монументальных задач.

Любое кованое «изделие», вышедшее из мастерской В. П. Смирнова, является не только и не столько утилитарным предметом и произведением прикладного искусства, сколько высокоскульптурным объектом: так тщательна и всестороння проработка формы, так соответствуют этой проработке взаимосоотнесённые массы, их тектоника.

Знаменитая «Чёрная Жар-птица» Смирнова (выполненная в нескольких авторских вариантах) представляет собой удивительно яркий синтез искусств. Она скульптурна и архитектурна одновременно, может быть сопоставлена, к примеру, с таким предельно насыщенным смыслами (хоть и не воплощённым) объектом, манифестирующим стиль, как знаменитая «Башня Третьего Интернационала» В. Е. Татлина. Здесь, в оперенье смирновской птицы (которое при малейшем прикосновении оказывается напоённым металлическим пением — подобно колоколу и органу), мы видим те же, собранные в накапливающий энергию узел, силовые линии-прямые. Эти стержни, оканчивающиеся чёрными розами, в той же степени перья, как и ветви. Скульптурный объект (отчасти мобильный — и, в силу этого, как бы живой) существует на границе воображаемых растительного и животного царств. Птица — вся словно райский сад, свитый воедино для нашего земного восприятия.

Всё, сказанное об этой созданной В. П. Смирновым относительно большой и, практически, монументальной форме, в той же степени относится и к самым малым его произведениям. Какой-нибудь подсвечник, железная либо медная роза (сказочное жар-птицыно перо)… — на всём можно видеть ту же смелость и единство взгляда, то же на едином дыханье воплощение.

В органичном для него стремлении к монументальности (которая всегда жила в этой большой душе и с максимальной отчётливостью была явлена в возрождённых памятниках архитектуры) В. П. Смирнов легко и неизбежно переходил от своих станковых кованых «скульптур», господствовавших в интерьере, к действительным монументам, «держащим» пространства города. Это металлический (хоть и не кованый) памятник Неизвестному Солдату в Пскове; это монумент «Меч» на Персях Псковского кремля; это проект мемориала в память о Ледовом Побоище 1242 года; это, наконец, свое образный памятник мужеству партизан героем псковского Сопротивления, «набранный)» Смирновым из диких постледниковых валунов, как оригинальный текст из типографского шрифта.

При анализе художественного стиля В. П. Смирнова необходимо почувствовать, во-первых, единство и универсальность этого Стиля в рамках всего смирновского творчества во всех его отраслях: архитектурной реставрации, кованом металле, акварельной живописи. Во-вторых, важно понять полную укоренённость этого глубоко самобытного авторского стиля-манеры в большом стиле отечественного и мирового искусства 1960-х годов. Я говорю о самой обшей «рамке» эстетики (понимания прекрасного), которая была поверх государственных границ растворена во всём воздухе эпохи. «Космический» дизайн автомобилей и мебели, мода, кинематограф 1960-х годов абсолютно едины, универсальны, узнаваемы. Их ни с чем невозможно перепутать в истории искусства. И важно усмотреть, почувствовать эту самую общую мировую эстетику в многообразном творчестве Смирнова, чтобы полнее понять живой и спонтанный, вписанный в открытый мир характер его работы.

Эстетическое «шестидесятничество», о котором я говорю, отчётливо в смирновских акварельных листах. Однако ярче и полнее всего оно явлено в кованом металле. Такое воплощение в своих произведениях общего всемирного стиля было для В. П. Смирнова тем более неизбежным ещё и потому, что стиль этот необыкновенно созвучен пластичному минимализму средневековой псковской архитектуры, с органичного «вживания» в которую началось всё значительное смирновское творчество.

Вопреки общим ожиданьям и всем стараниям Всеволода Петровича сделаться художником мне было не суждено. Искусство — это в огромной мере (возможно, в первую очередь) непрерывная «ручная», осязательная практика. Меня же всегда неодолимо влекла, полностью «вбирая» в себя, именно теория: глубокое понимание, в словах выраженная Мысль. В потоке начавшейся моей взрослой жизни наше с В. П. Смирновым пристальное, почти каждодневное общение закончилось. Мы стали видеться значительно реже. Но никогда не прерывался мой внутренний диалог с учителем по важнейшим вопросам искусства (да, конечно, и жизни в целом). В процессе своего искусствоведческого образования я всегда поверял открывавшиеся мне новые сведения и идеи его мыслью и афористичным словом, постоянно имея возможность убедиться в их справедливости и глубине.

В. П. Смирнов — как это дано только людям, которые сами работали в различных художественных техниках — понимал плоть искусства и «лёгкий пламень вдохновенья» в соотнесённости с ней. Жизнь убедила меня в том, что и для искусствоведа лишь «в присутствии» такого знания возможно сколько-нибудь глубокое и обобщённое постижение художественного творчества.

Поскольку моя внутренняя беседа с В. П. Смирновым никогда не затихала окончательно, мне психологически трудно выхватить в прошлом, среди воспоминаний, временную «отсечку» — нашу самый последний разговор. Но, всё же, я помню его. Это было в тяжёлую и смутную (не политически только, — внутренне) пору начала 1990-х годов — кажется, в ноябре 1994-го. Я жил тогда на два дома и города. Путь из Пскова в Петербург был для меня совершенно привычен и не обременителен, я проделывал его раз по десять за месяц. И вот как-то занесённой мокрым (и не первым ли?) снегом ночью моим попутчиком по плацкартному вагону до Петербурга оказался Всеволод Петрович Смирнов. Разговор наш, само собою понятно, протянулся сквозь всю эту ночь. И на этот раз то был почти исключительно его монолог.

Воспоминания о давно миновавшей реальности, о довоенной жизни — о, в сущности, ещё не убитой, живой России, которую он в полной мере застал — переполняли его. Без какого-либо плана и последовательности Всеволод Петрович выводил на свет моего воображения то затерянную близ станции Удельная могилку «попа Талона» (которую он с друзьями — такими же ленинградскими мальчишками 1930-х годов — случайно обнаружил при одной из детских прогулок). То вдруг видел я сквозь звучание его речи былую заготовку льда для хозяйственных ледников на зимней Неве («холодильников-то ещё не было!»). «Вот здоровенный мужик, силищи неимоверной, один на сыромятном ремне закидывал за спину огромный куб льда и поднимал его на берег…» рассказывал Всеволод Петрович. Огромный исчезнувший мир, воссозданный его памятью и словом, словно бы дышал и переливался всеми цветами, на минуту воскреснув для нас… Смирнов был перенасыщен своею гулкой, окликающей на сто голосов памятью. Как всякий человек, перейдя уже семидесятилетний рубеж, он сознавал близость расставанья. Но целый космос индивидуального опыта и самых разнообразных, накопленных за жизнь сведений, живший в нём, не хотел бесследно уходить — и сдержанно выплёскивался в слово. «Этот богатырь, эти ледяные глыбы — этот довоенный Ленинград и весь уклад тогдашней жизни, который я так яростно помню до последних мелочей

Куда всё ушло?» — сокрушался В. П.

«Куда?!» — Я не знал ответа.

Было ещё темно, когда тихий заспанный поезд плавно притащил нас на ещё Варшавский вокзал — почти к самому дебаркадеру. Горизонтальный крупчатый снежок набивался в неровности чёрного льда, за ночь намёрзшего на мостовую. Где-то за храмом Воскресения (в котором незадолго до того утра, в 1992 году, был отпет Л. Н. Гумилёв — друг В. П. Смирнова) мы расстались навсегда: Всеволод Петрович, кажется, взошёл в утренний трамвай, замедливший громыхание на своём «кольце» и наводивший радужные отсветы на оседавшую стену снега.

 

Памятник Неизвестному солдату в г. Пскове (Памятники монументального искусства) — к предыдущей главе книги

к следующей главе книги — Живопись (Ю. А. Селиверстов. Творческое наследие В. П. Смирнова)

 

ОГЛАВЛЕНИЕ КНИГИ — Всеволод Смирнов — архитектор, художник, кузнец

 

В 2012-м году в память о Всеволоде Смирнове его сыном и друзьями Всеволода Смирнова была издана книга под названием «Всеволод Смирнов. Архитектор. Художник. Кузнец». Книга была выпущена достаточно большим тиражом для нашего времени в 1 200 экземпляров, но тираж быстро разошелся и для многих, в особенности для подрастающего поколения, материалы книги остаются недоступными. В связи с чем, с согласия сына Всеволода Смирнова Дмитрия Смирнова и авторов книги, публикуем материалы книги на страницах нашего сайта для того, чтобы как можно больше людей смогли свободно познакомиться, посмотреть и прочесть все материалы, представленные в книге.

Данный материал является некоммерческим и создан в информационных, научно-популярных и учебных целях. Указанный материал носит справочно-информационный характер.

---