В 1861 году в январском номере журнала братьев Достоевских «Время» начал печататься роман Ф. М. Достоевского «Униженные и оскорбленные». Осенью того же года «Униженные и оскорбленные» вышли отдельным изданием
«Что за смесь удивительной силы чувства и детских нелепостей роман Достоевского? <…> Вообще, что за мощь всего мечтательного и исключительного и что за незнание жизни!»—так определил парадоксальную противоречивость «Униженных и оскорбленных» Аполлон Григорьев.
«Роман этот начинают бранить наши журналы…» — с горечью признавал ближайший друг и брат Федора Михайловича, М. М. Достоевский. Критики встретили «Униженных и оскорбленных» неодобрительно; их удивляло обилие театральных эффектов и ходульных эпизодов, мелодраматизм повествования и надуманность сюжета — все то, что и сегодня порой неприятно поражает даже самых преданных поклонников Достоевского.
Писатель и сам прекрасно видел свои просчеты. «Совершенно сознаюсь, что в моем романе выставлено много кукол, а не людей…» Авторский суд оказался не мягче суда рецензентов.
Однако прозвучало это горькое признание, лишь когда страсти поулеглись — спустя несколько лет после выхода романа. А тогда, осенью 1861 г., недавно завершив и немедленно переработав «Униженных и оскорбленных» для отдельного издания, Достоевский вряд ли мог сказать нечто подобное. Ведь все, напечатанное им в послекаторжные годы, прошло попросту незамеченным современниками. Поэтому на роман, как и на параллельно с ним созданные «Записки из Мертвого дома», возлагались особые надежды.
Частично надежды оправдались. «И этим романом, и особенно «Мертвым домом»,— вспоминал три десятилетия спустя один из современников,— он стал в ряд с крупнейшими из современных беллетристов». Однако осознано это было не сразу.
Среди первых печатных откликов самой яркой была статья Н. А. Добролюбова «Забитые люди», в которой критик говорил о бледном даровании автора, высвечивал слабые эпизоды… Однако было в этой статье нечто, выдававшее искреннюю увлеченность романом. «В произведениях г. Достоевского мы находим одну общую черту <…>: это боль о человеке, который признает себя не в силах или, наконец, даже не вправе быть человеком настоящим…» Так, почти афористично определяя особый характер гуманизма Достоевского, Добролюбов— и это самое неожиданное — как бы заразился интонацией писателя, заговорил его языком. «Самый тон каждой повести,— отмечал критик,— мрачный, унылый, болезненный, так и вышибает из сердца раздражительный вопрос, так и подымает в вас какую-то нервную боль». Здесь явственно слышны отголоски аффектированной, надтреснутой интонации «Униженных и оскорбленных». Недаром Добролюбов признавал: «…некоторая доля художнической силы постоянно сказывается в г. Достоевском…»
В статье Добролюбова отразились общие для всех рецензентов колебания. «Униженные и оскорбленные», несмотря на все свои недочеты, буквально завораживали, вынуждая к неожиданным признаниям. Популярная в те годы беллетристка Евгения Тур, доказав читателям «Русской речи», что роман «не выдерживает ни малейшей критики», внезапно добавляла: «Многие страницы написаны с изумительным знанием человеческого сердца…» Сотрудник «Северной пчелы» А. Пятковский, анализируя просчеты Достоевского, тоже довольно неожиданно заключал: «…автор совершенно увлечет вас в свою грустную и как бы фантастическую сферу…»
Бурно обсуждавшиеся в печати недостатки романа не смущали рядовых читателей. «Едва ли не его только и читали с удовольствием,— писал Добролюбов,— чуть ли не о нем только и говорили с полною похвалою…» Много позднее это свидетельство подтвердил
H. Н. Страхов: «решительный и быстрый успех» журнала «Время» он объяснял «прекрасным (при всех своих недостатках) романом «Униженные и оскорбленные». Читательский интерес к этому произведению отличался поразительной стойкостью. Для детского писателя Н. А. Соловьева-Несмелова даже в 1879 г. Достоевский оставался прежде всего автором «Униженных», «тонким аналитиком человеческого духа». «С <…> сильным интересом поглощал… я…. «Записки из Мертвого дома», «Униженных и оскорбленных», «Бесы»,— писал потрясенный смертью Достоевского сельский учитель.
И по сей день это одно из самых читаемых произведений Достоевского. В нашей стране роман издавался огромными и постоянно растущими тиражами: если в 30—40-х гг. обычными были тиражи в 10—20 тыс. экз., 1960-е годы — в 100—200 тыс., то в 80-е гг.— 500 тыс. и даже 2 млн. экз. В 20— 50-е гг. роман выходил примерно раз в пять лет, а в 1980-е годы — почти ежегодно, если же учесть и периферийные издательства, то и по нескольку раз в год.
Между тем кардинальной переоценки «Униженных и оскорбленных» никогда не предпринималось. Да, пожалуй, и не было к тому оснований. Хотя запальчивость первых рецензентов ныне сменилась исследовательской осторожностью, приговор роману по существу остался прежним.
В чем же в таком случае истоки долговечности «Униженных и оскорбленных»?
«Вышло произведение дикое, но в нем есть с полсотни страниц, которыми я горжусь»,— писал Достоевский в 1864 г. Подлинный смысл этих слов раскрывается лишь в перспективе всего творчества художника. В «Униженных и оскорбленных», в «толчее романа» (И. Анненский) таились будущие великие открытия Достоевского — и литературные прототипы его знаменитых героев, и ключевые принципы изображения. Символическая сгущенность образов, достигаемая совмещением четкого рисунка с тусклым полуфантастическим колоритом изображаемого; тонкая передача противоречивой природы чувств; социальная «униженность» как своеобразная основа духовной неуязвимости и гордости; детство как безошибочная мера всех этических проблем; постоянное предощущение катастрофы и проникнутый надеждой финал — названные (и не названные — перечислить все просто невозможно) открытия «Униженных и оскорбленных» составили «грамматику» художественного языка писателя. Достоевский не преодолел все то, за что его упрекали первые критики романа, но переосмыслил — нашел подлинное художественное оправдание тому причудливому миру, который впервые приоткрылся в «Униженных и оскорбленных».
В этом непреходящий интерес романа. Интерес равно живой, с одной стороны, для искушенных ценителей Достоевского, с наслаждением читающих «Униженных и оскорбленных» как своего рода черновик его великих произведений, с другой стороны—для тех, кто только знакомится с писателем. Недаром этот роман, увлекательно и остросюжетно построенный, будучи облегченным вариантом художественного мира Достоевского, прочно вошел в разряд книг для юношеского чтения.
Время постепенно проявляло достоинства романа. Его популярность достигла вершины к концу жизни писателя.
И низшей братье он, униженной, слабейшей,
Глагол святой любви, участья возвестил!
Прочитанные над свежей могилой писателя, эти строки Александра Арсеньева, малоодаренного поэта, но большого почитателя Достоевского, выражали чувства многих его современников. В 80-е гг. выше всего ценилась способность Достоевского к пронзительному состраданию. «Плачущие и нищие духом,— говорил в траурной речи председатель Литфонда В. П. Гаевский,— находили в нем утешение и опору, униженные и оскорбленные — защитника и друга…» «У его гроба сошлись, позабыв различие направлений и всякие злобы дня,— вспоминал А. Ф. Кони,— все, кто не мог не чтить в усопшем не только высоко талантливого творца «Униженных и оскорбленных», но и горячего их заступника…» С тех пор и вплоть до наших дней «Униженные и оскорбленные» сохраняют репутацию одного из самых гуманистических произведений не только Достоевского, но и всей русской литературы.
А создала роману подобную репутацию та самая статья Добролюбова «Забитые люди». В 1881 г. анонимный сотрудник журнала «Дело» вспоминал, какой прием оказал литературный мир автору «Униженных и оскорбленных»: «…критика, в лице своего гениальнейшего и авторитетнейшего представителя, в лице Добролюбова, <…> отнеслась к нему в высшей степени сочувственно и еще более упрочила за ним лестную репутацию, которую создал ему Белинский». В памяти читателей осталось лишь самое главное: «боль о человеке» — слова Добролюбова, равно применимые ко всему творчеству Достоевского.
О. Е. Майорова
Лит.: Туниманов В. А. Петербургский роман // Туниманов В. А. Творчество Достоевского, 1854—1862. Л., 1980.
С. 156—192.
Памятные книжные даты. 1986. М., 1986
Данный материал является некоммерческим и создан в информационных, научно-популярных и учебных целях. Указанный материал носит справочно-информационный характер.
