Николай Михайлович Рубцов родился 3 января 1936 года в старинном селе Емецк Архангельской области
У него не было дома, имущества, личного архива, даже стихи свои он не берег—не всегда записывал: «…так что умру, наверное, с целым сборником, да и большим, стихов, «напечатанных» или «записанных» только в моей беспорядочной голове» (из письма Н. Рубцова). Наследие Николая Михайловича Рубцова— все, чем он жил, о чем мучительно думал,— всего одна книга.
«Мы ленивы и нелюбопытны». Невольно вспоминаешь пушкинский укор когда думаешь о судьбе нашего современника, поэта Николая Рубцова. С той трагической ночи 19 января 1971 г., предсказанной поэтом («Я умру в крещенские морозы»), предчувствуемой друзьями («А разве нельзя было поостеречь от надвигавшейся грозы? Ведь чувствовали мы ее приближение»,— прочтем в воспоминаниях Виктора Коротаева), пролетело много лет. За эти годы написано немало статей, очерков о жизни и творчестве Рубцова; в 1976 г. вышла книга В. Кожинова «Николай Рубцов» (М.; Сов. Россия), в 1983 — «Воспоминания о Рубцове» (Архангельск: Сев.-Зап. кн. изд-во), и все же… В биографии поэта вопросов пока что больше, чем ответов.
Как звали маму Николая Михайловича Рубцова? Имени ее не встретим ни в предисловиях к 15 его сборникам, ни в «Воспоминаниях…». Но ведь, когда в самом начале войны, после ухода отца на фронт, тяжело заболела и умерла мать, Коле Рубцову было пять лет — не беспамятный возраст. Он был пятым ребенком в семье и с одним из своих старших братьев, известно, встречался не раз. Неужели не знал имени матери? Или это мы не спросили его, знали — детдомовец, в суете не считали нужным интересоваться биографическими «подробностями».
Оправдываемся — нелегко предугадать Поэта. Разглядеть его в ребенке— задача и впрямь непосильная, даже и для великих педагогов.
В детском доме, где воспитывался Николай, стихи писали многие. Но он еще и хорошо рисовал — Думали, станет художником. Здорово играл на гармони и балалайке — Думали, непременно будет учиться музыке. «Вот бы пораньше заметить его способности, его талант»; «Он был очень ласков и легко раним…»; «Доброты в нем было через край, Доверчивости еще больше; простота, не знающая границ…» (из воспоминаний учителей Рубцова). Но сколько было в России таких ребят, в России послевоенной — сирот?.. Суть не в том, что не хватало им тогда сытного куска, обуви, одежды. В детском доме в Николе им читали Пушкина, Лермонтова, Никитина. С пионервожатой они ставили сцены из жизни Пушкина-лицеиста. Будто бы готовились к балу — учились танцевать. Они знали ласку и заботливые руки простых сердобольных русских женщин. За ласку до последних дней боготворил он какую-то няню — тетю Шуру. Поклониться бы этим русским женщинам, которые, не зная, что растят поэта Рубцова, растили с любовью всех детей, острее и, быть может, раньше, чем их благополучные сверстники, понявших, что значит Родина. «И там, в глуши, Под крышею детдома Для нас звучало Как-то незнакомо, Нас оскорбляло Слово «сирота».
Нигде в поэзии Рубцова не найдем такого образа — «Родина — мать», но никому из поэтов последних десятилетий не удалось с такой пронзительной силой выразить свою, нашу любовь к Родине — всю неистраченную сыновнюю нежность отдал он ей. «Россия, Русь! Храни себя, храни! Смотри, опять в леса твои и долы Со всех сторон нагрянули они, Иных времен татары и монголы». Эти стихи, вроде бы относящиеся к недавнему и более отдаленному историческому прошлому, стихи, ничего не говорящие о завтрашнем дне России, на самом деле представляют собою завет будущим временам, завет поэта, у которого из всех родных осталась одна Родина-мать» (В. Дементьев).
В этих стихах уже в полную силу прозвучал его голос. Стихотворение датировано (в отличие от многих других его стихов, точное время написания которых пока не установлено) 1962 г. Для Рубцова этот год был, по-видимому, переломным. Не только, да пожалуй, и не столько потому, что круто изменился образ жизни; рабочий, отдавший немало сил тяжелому физическому труду (грузил металл в копровом цехе), вне конкурса был зачислен на очное отделение Литературного института имени М. Горького. Значительное событие, конечно, радостное. Но главный перелом произошел в духовной жизни поэта. Именно в 1962-м им были написаны стихотворения «В гостях», резко отрицающее псевдострадальческий, но неизбежный для богемы, путь поэта, и «На родину!», где возвращение в деревню Николу осмыслено им, как «побег из долгой неволи», «побег в родные края». В то время, когда Поэзия, словно вулканическая лава, бурлила в городах, гулом оваций «взрывая» стадионы, в глухой деревне детдомовского детства он наконец-то обрел свою поэтическую родину. Это было не «в русле», это было неожиданно. Впрочем, мало кто из друзей-поэтов верил тогда в него, да и на эстраде он не очень-то смотрелся. «От его внешности не исходило «поэтического сияния»,— прочтем в воспоминаниях героя рубцовского стихотворения «В гостях» поэта Глеба Горбовского.— Трудно было поверить, что такой «мужи-чонко» пишет стихи или, что теперь стало фактом, будет прекрасным русским поэтом…» Это о двадцатишестилетнем Рубцове. «Не секрет, что многие даже из общавшихся с Николаем узнали о нем как о большом поэте уже после смерти». Это обо всех нас.
«Мужичонко», тип в неизменном, дразнящем шарфике. (Ему даже такое «миленькое» прозвище придумали — Шарфик.) Он и сам в одном из стихотворений назовет себя «вполне счастливым типом». Он и сам понимал свою неуместность в домах, где «кот Василий стихи читает наизусть». Он был здесь в гостях.
Но он был предвестником, предтечей того времени, когда в литературу вошли герои Белова и Абрамова, Астафьева и Шукшина, Е. Носова и Распутина. Вошли, чтобы утвердить высокие идеалы народной жизни, «правдиво и честно осветить понятое, пережитое».
Мир Рубцова… «Тихая моя родина! Ивы, река, соловьи… Мать моя здесь похоронена. В детские годы мои.— Где же погост? Вы не видели? Сам я найти не могу.— Тихо ответили жители: — Это на том берегу». Как многозначны эти строки. Они — о его судьбе. Но еще и о нашей. О возвращении к истокам. О воскрешении памяти: «Я ничего не забыл!» И о смертной связи человека с матерью, человека с родиной. Тема памяти — нравственной, исторической— станет одной из главных в отечественной литературе 1970— 1980-х гг.
А тогда, после выхода «Звезды полей» (М.: Сов. писатель. 1967) — второй книги Рубцова (первая — «Лирика» — была издана в 1965 г. в Архангельске трехтысячным тиражом и оказалась почти незамеченной), критики причислили его к поэтам «тихой лирики», художественный мир которых преисполнен покоя, созерцательности, едва ли не умиротворенности.
Рубцов многим казался тогда идилличным, и когда в кругу молодых поэтов, в один из приездов в Москву, он исполнял свои стихи под гитару, кто-то сказал ему об этом. Рубцов яростно вступил в спор: «Что вы за поэты такие? О чем вы пишете и как? Клянетесь в любви, а сами равнодушны. Да-да, равнодушны. Оторвались от деревни и не пришли к городу. А у меня есть тема своя, данная от рождения! Понятно? Я пишу о ней, как Лермонтов о родине. И не лепите ко мне идиллии. Это совсем не то, неужели не понимаете?..»
Миф о тихой рубцовской лирике ныне развеян. О стихии ветра и света, образе дороги, прямо связанном у Рубцова с образом времени — истории, судьбы Родины, написано немало точных работ. Обращаясь к поэтическому миру Рубцова, все отчетливее видим мы его глубинную связь с традициями русской классической поэзии, с наследием Пушкина, Лермонтова, Блока, Есенина, Тютчева. И все пытаемся разгадать таинственную силу этого поэта.
«В горнице моей светло. Это от ночной звезды. Матушка возьмет ведро. Молча принесет воды…» Когда он писал эти строки, у него не было своей горницы. Когда им были уже написаны такие, ставшие к сегодняшнему дню хрестоматийно-классическими, стихи, как «Русский огонек», «Журавли», «Я буду скакать по холмам задремавшей отчизны…», «Звезда полей», «Поезд», «Тихая моя родина», он был всего-навсего студентом Литературного института. Теперь уже студентом-заочником— после исключения из института (сорвался, такой уж «негладкий» был характер),— он должен был думать, где и как заработать на порогу из Николы в Москву: приближалась сессия. «Последний раз я его видел… осенью 1967 г. во время сессии, в общежитии Литинститута — вспоминал друг Рубцова Борис романов.—Я был уже тогда… поражен его публикациями, его «Звездой полей», вообще — его наличием на земле, поздоровался с ним шумно, затащил к себе в комнату, в шумную и случайную институтскую компанию. Какой-то пиджачок был на нем и шарфик на шее, и ясно было по всему, что большая поэзия за так не дается…»
Его лира была «несколько грустновата». За это критиковали и оправдывали — «тяжелым детством», «трудной юностью», о которой, к сожалению, мы мало что знаем и сегодня; призывали к «современности» и «злобе дня». А он утверждал живую душу, богатство души нашего современника — человека из самой гущи народной. Его лирический герой был «тревожным жителем земли». Тревожился о нас — не потерять бы себя в лязге «железного века», не возомнить и в городской сутолоке видеть «купол синих небес», не оборвать «самой жгучей связи» человека с Родиной, человека с землей и небом.
В последние годы Рубцова много хвалили. В 1969—1970 гг. вышли еще две его книги: «Душа хранит», «Сосен шум». Он был принят в Союз писателей. За год до трагической гибели получил жилье. Радовался. Но все чаще выглядел «усталым безмерно, будто очень пожилой и больной человек».
Он не берег себя, не щадил, честно отдал свой дар Родине. Он имел право сказать: «Россия, Русь! Храни себя, храни!».
Данный материал является некоммерческим и создан в информационных, научно-популярных и учебных целях. Указанный материал носит справочно-информационный характер.
NASHTEATR.com – культурно-просветительское издание о культуре, театре, кино, истории. Наше издание рассказывает и о Московском Новом драматическом театре и истории Нового театра. Наше издание рассказывает о разных аспектах деятельности и жизни театров России и мира, истории театра.
