21 сентября 1760 года родился русский поэт Иван Иванович Дмитриев
В сознании многих поколений читателей бытует расхожее представление о Дмитриеве как о «чувствительном» поэте-сентименталисте, бледном двойнике и робком подголоске Карамзина. Однако современники придерживались иного мнения.
В конце XVIII и особенно в начале XIX в. Дмитриев воспринимался как один из крупнейших русских поэтов. Журналы ищут его сотрудничества. Академии, университеты, литературные и ученые общества наперебой избирают его своим почетным членом. В печатных отзывах о сочинениях Дмитриева господствующий тон — восторженный. Критики, не скупясь на похвалы, именуют автора то «русским Лафонтеном», то «русским Буало», причем оказывается, что Дмитриев постоянно одерживает «знаменитые победы» и над Буало, и над Лафонтеном, и даже над Вольтером… Вяземский пишет панегирическое «Известие о жизни и стихотворениях И. И. Дмитриева» и до конца своих дней остается при убеждении, что Дмитриев как баснописец неизмеримо выше Крылова. Молодые писатели почитают за честь быть принятыми в московском доме маститого поэта и выслушивать благосклонные суждения «мэтра» об их опытах… Безусловно, не все присоединяли свой голос к общему хвалебному хору из одной бескорыстной любви к искусству: Дмитриев был в больших чинах и обладал широкими связями не только в литературном мире… В целом, однако, в искренности современников трудно усомниться. t
Для читателей XIX в. Дмитриев значил больше, чем просто талантливый литератор. В нем видели достойного представителя только что минувшего и уже овеянного легендами столетия. Даже в блистательной карьере Дмитриева (сын обедневшего помещика, он прошел путь от рядового Семеновского полка до министра юстиции) усматривалось нечто характерное для человека XVIII в.: перед глазами был пример Державина…
Самым неожиданным образом была связана с эпохой и отмечавшаяся всеми самобытность поэта. Так, Вяземский с восторгом сообщал о том, что Дмитриев
…любовь к родному слову,
Наречием чужим прельстясь,
не оскорблял
И русским русский ум
по-русски заявлял.
М. А. Дмитриев, племянник поэта, проведший юность в его доме, в своих доныне не изданных мемуарах поясняет, что «любовь к родному слову» была вызвана у Ивана Ивановича не только принципиальными соображениями. «У графини Бролио,— пишет мемуарист об одном из светских кружков,— господствовал разговор бывшего до двенадцатого года светского общества: приличный и легкий и почти всегда на французском языке. Исключение делалось только для моего дяди: только при нем говорили по-русски, потому что он, хотя и понимал совершенно французский язык, но говорить на нем не мог» (Дмитриев М. А. Главы из воспоминаний моей жизни.— ОР ГБЛ, ф. 178, к. 8184, ед. хр. 1, л. 171 —171 об.). Дмитриеву, не получившему систематического образования, действительно пришлось выучить французский язык самостоятельно. Но вот парадокс XVIII столетия: недостаточно совершенное владение французским языком помогало воплощать в жизнь одно из насущнейших требований национальной культуры— приучать русское общество к русскому языку (к чему так настойчиво призывал Карамзин).
И масонство, и увлечение французской революцией, и раздумья над историческими судьбами России (те духовные искания, через которые прошел Карамзин) — все это осталось чуждо Дмитриеву. Зато поэт навсегда сохранил черты столь типичного для просвещенного дворянства XVIII в. бытового вольтерьянства и вольномыслия. Тот же М. А. Дмитриев, склонный к мистицизму поклонник Шеллинга и Окена, с явным неодобрением замечал о дяде: «Философией признавал он только мнения семнадцатого века; религия была для него только политическим учреждением». И далее мемуарист вспоминал изумившую его беседу между престарелым поэтом и археографом А. Ф. Малиновским: «Не знаю как речь коснулась бессмертия души. Оба старика оказались при этом вопросе совершенными младенцами и вполне несостоятельными философами семнадцатого века! Оба не знали, с которой стороны приступить к его разрешению, и оба кончили сомнением неизвестности, т. е. можно думать и так, можно и эдак; может быть, бессмертие души и есть, а может быть, его нет!» (Дмитриев М. А. Главы…— ед. хр. 2, л. 31 об., 35 об.— 36). Вывод весьма знаменательный!
Сыном века Дмитриев был и в своих бытовых привычках, и в своем жизненном укладе. Он находил вкус и в литературной славе, и в чинах, любил хлебосольство и вместе с тем отличался холодностью и себялюбием, славил удобства скромной жизни и зачастую жертвовал этими удобствами для парадности и внешнего блеска. Но именно в этой противоречивости отчасти заключался секрет обаяния маститого поэта. Люди неординарные видели в Дмитриеве носителя многоплановой и сложной культуры XVIII в.; люди дюжинные, обнаруживая в отставном министре собственные слабости, также признавали его «своим».
Нечто подобное происходило и в литературной судьбе Дмитриева. Поэт очень чутко улавливал требования, которые ставила перед литературой эпоха. Он всегда шел навстречу этим требованиям — но в то же время никогда решительно не порывал с литературной традицией. Самые излюбленные жанры Дмитриева, в которых он добился наибольшего успеха, были жанрами традиционными: песня, сатира, басня, сказка (сказкой тогда называлась небольшая стихотворная новелла, как правило, сатирического характера). При этом, совершая зачастую глубокий внутренний сдвиг в структуре жанра, поэт внешне оставался в рамках устоявшихся законов, норм и правил. Все это позволяло произведениям Дмитриева удовлетворять самые различные эстетические запросы: одним бросались в глаза черты новаторства, других привлекали элементы традиции. Поэтому вряд ли случайно Дмитриев был широко признан гораздо быстрее, чем Карамзин; не случайно и то, что даже в кругу литературных антагонистов произведения «русского Лафонтена» не вызывали тех ожесточенных нападок, каким подвергались сочинения Карамзина.
Наиболее плодотворной для Дмитриева оказалась традиция русской бытовой сатиры, по-особому переосмысленная поэтом. Современники восхищались в сочинениях Дмитриева не только изяществом и разговорной легкостью стиха, не только игривостью и «благородством» тона, не только мастерством рассказа, но и превосходным умением живописать нравы — умением, идущим от «сатирического направления» русской литературы XVIII в. А. Ф. Воейков с восторгом писал о «теньеровских» красках и фламандском колорите сказки «Причудница», А. Е. Измайлов с неменьшим восторгом отмечал социальную характерность речи Дуба в басне «Дуб и Трость» («Не настоящий ли это язык надутого вельможи…?»), Вяземский признавал верность исторического колорита во всех сказках Дмитриева. Даже Пушкин, у которого были свои причины недолюбливать маститого стихотворца, высоко ценил иронически-блестящую «Модную жену»…
Многое из творческого наследия Дмитриева еще при жизни автора (а жизнь эта была долгой) ушло на периферию культуры. В 1830 г. Пушкин заставляет Парашу — героиню «Домика в Коломне» — петь самую знаменитую Дмитриевскую песню «Стонет сизый голубочек…». Песня эта выступает в поэме как знак мещанского «образованного вкуса». Но в том же 1830 г. Пушкин с полным сочувствием вспомнит другое произведение Дмитриева — стихотворную новеллу «Отставной вахмистр (Карикатура)». Это самое «бытовое», самое «приземленное» сочинение Дмитриева, где за юмористическим тоном проглядывает явное сочувствие к «маленькому» герою… Пушкин вспомнил «Отставного вахмистра» в «Станционном смотрителе»…
Великий поэт сумел очень точно отделить в творчестве Дмитриева исторически преходящее от исторически перспективного. И если читатель возьмет на себя труд пролистать изданный в серии «Библиотека поэта» томик стихотворений «русского Лафонтена», он легко убедится в проницательности пушкинских оценок. Действительно, ни песни, ни мадригалы, ни надписи, ни даже большая часть басен некогда прославленного поэта ныне никого не восхитят так, как восхищали они современников. Зато блестящая сатира «Чужой толк», бытописательное и вместе психологически тонкое «Путешествие NN в Париж и Лондон», тот же «Отставной вахмистр», остроумно-иронические сказки и несколько совершенных в своем роде басен и сейчас вызовут у подлинного ценителя русской поэзии не только исторический, но и самый живой читательский интерес.
О. А. Проскурин
Памятные книжные даты. М., 1984.
Данный материал является некоммерческим и создан в информационных, научно-популярных и учебных целях. Указанный материал носит справочно-информационный характер.
