Мистерия «Ижорский» была напечатана в 1835 году анонимно. Считанные лица знали имя сочинителя—государственного преступника. Вильгельм Карлович Кюхельбекер был в заключении уже более девяти лет
23 февраля 1842 г. поэт записал в дневнике: «Вчера я кончил второй акт последней части «Ижорского», теперь еще один — и расстанусь с созданием, которое занимает меня 16-й год. Жаль! Какая мысль заменит эту, с которою я так свыкся?»
Кюхельбекеру было о чем жалеть. Самые грустные и тяжелые годы его жизни совпали с работой над «Ижорским», поэтический труд был спасением «под небом гранитным», а главным делом была мистерия, странное поэтическое сочинение, созданнное по неслыханным доселе правилам. «Ижорский» был итогом. Кюхельбекеру нужно было понять, как жить дальше. А потому нужно было оглянуться, осмыслить прошедшее. Нет, не свою жизнь. Осмыслить нужно было судьбу человека XIX столетия.
Герой мистерии именно такой человек XIX столетия вообще. Казалось бы, образ хорошо знакомый, не поминая европейской литературы, легко скажем: Онегин, Печорин… Но герои Пушкина и Лермонтова привычно воспринимаются нами в их социальной определенности: мысль о том, что за портретами петербургского денди и кавказского офицера скрывается некое универсальное содержание, входила в читательское, критическое, исследовательское сознание медленно и не без труда. Героя же Кюхельбекера— Льва Петровича Ижорского — любой читатель, сколь-либо искушенный в литературе, сразу же назовет «русским Фаустом», при этом логическое ударение упадет на вторую часть формулы. Национальное и социальное как бы затушевано. Мистерия говорит о Судьбе Человека, о Битве Добра и Зла, о Грехе, Воздаянии и Благодати. Откуда тут взяться «прозе» текущего дня?
Это первое и не до конца верное ощущение. На самом деле злободневности в «Ижорском» много. Тут и сатирические картины большого света, созданные под явным воздействием «Горя от ума», и резкая литературная полемика, и политические аллюзии: например, такой искушенный литератор, как П. А. Катенин, увидел далеко идущий намек в образе властителя злых духов— Буки, что появляется «в виде обезьяны на престоле в порфире и с пуком розог». Странное сочетание: «последних вопросов» и бьющей в глаза сегодняшности вызывало у современников раздражение.
«…Наши молодцы начали тормошить немецкую философию и класть в основу своих изделий философические идеи… они не знали того, что мысль тогда только поэтична… когда она проведена через чувство и облечена в форму действием фантазии, а что в противном случае она есть пошлая, холодная, бездушная аллегория»,— писал об «Ижорском» Белинский. Для него, критика новой эпохи, «Фауст» и «Горе от ума» оказались решительно разведенными в разные стороны. Кюхельбекер мыслил иначе.
Трагедия человека нынешнего и трагедия человека вообще понимались им как разноликие формы единого. Потому и нужно ему было в разговоре о вечной беде чередовать язык комедии с языком сказки, видеть в «Фаусте» светского льва, а в «светском льве» — Фауста. Осознавать беды литературные (засилие унылой элегии) как общественные (измельчание и расслабление эгоистичной личности). Не различать высокое и низкое. Кюхельбекер очень остро ощущал то, что мы назовем единством культуры, и единство это находил там, где виделась разнородность. Отсюда и возникала эклектика.
Мысль о культуре неизменно волнует Кюхельбекера. Нечистая сила не только искушает (и с большим успехом) Ижорского, она позаботилась и о российской литературе. И Бука, и Кикимора — подлинные знатоки словесности и толкают ее в бездну на протяжении всей мистерии. Да и судьба героя разительно напоминает судьбу литературы. Молодость, игра сил, радость приятия жизни — ранняя стадия романтического энтузиазма; охлаждение и разочарование — унылый элегический романтизм; развращенность и преступления, в его глазах,— байронизм, с его культом гордого избранника судьбы; покаяние и спасение — чаемая поэтом народность. Читая «Ижорского», порой ловишь себя на мысли: «Не символическая ли история европейского романтизма разворачивается на твоих глазах?» И дело тут не только в сюжете. Романтик всегда, говорит именно о себе, и «Ижорский» был прежде всего опытом пристального самоанализа и самоосуждения романтизма.
Кюхельбекер хорошо понимал, что «помысел» есть «поступок», потому и не хотел различать жизнь и словесность, то, что творится с героем, и то, что творится с поэтом. Мистерия кончается спасением героя, последние слова его: «Я бросил грех и землю!» Темные силы посрамлены, но прежде они были посрамлены Поэтом. В финальной сцене предпоследнего акта Кикимора (тот самый злой дух, что не сможет действие спустя утащить грешника в пекло, ибо прощение победит зло) навестит Поэта и предложит ему свой план окончания пьесы (разумеется, ультраромантический и сулящий успех). В ответ услышит:
Бес, за совет благодарю.
Но, демон-обольститель,
Ты века нашего, положим, представитель,
Да я не для него творю.
Поэт сказал грустную правду. «Ижорский» сочувствия не встретил. Ни те отрывки, что публиковались в «Сыне отечества» в 1827 г., ни те, что появились в альманахе Дельвига—старинного друга Кюхельбекера— «Подснежник» в 1829. Ни те две части, что сумел издать без имени автора еще один его друг — Пушкин. И даже о том, как сам Пушкин оценивал мистерию, мы не можем судить: публикация тут не подсказка, она была актом человеческим, помощью другу-узнику. 20 октября 1830 г. Кюхельбекер спрашивал Пушкина: «…удался ли мой «Ижорский» или нет?» Письма Пушкина к Кюхельбекеру, писанные после декабристского восстания, неизвестны. Неизвестно даже — были ли. Третью часть «Ижорского» издать при жизни автора не удалось.
В 1846 г. умирающий Кюхельбекер буквально умоляет о публикации ее Жуковского. Не сбылось: видно, не хватило сил у стареющего поэта, живущего к тому же в Германии, сделать то, что смог в свое время Пушкин. Третья часть, без которой мистерия была, по признанию самого Кюхельбекера, «чудовищной» (конфликт оказывался неразрешенным, прощение и освобождение еще не пришли, и герой, и поэт были лишь на полпути к цели) ждала своего часа почти сто лет. Ее впервые опубликовал в 1939 г. Ю. Н. Тынянов, сделавший очень много для того, чтобы мы знали поэта Кюхельбекера.
В день своего тридцатипятилетия Кюхельбекер был, видимо, нездоров: в дневнике короткая запись, в следующие дни жалобы на недуги. Нерадостно было поэту 10 июня 1833 г. в Свеаборгской крепости. В этот-то день , в Петербурге было подписано разрешение на публикацию «Ижорского».
А вышла книга только через два года. Почему случилось так— неизвестно: жизнь и поэзия Кюхельбекера окружены грустными загадками.
А. Немзер
Памятные книжные даты. М., 1984.
Данный материал является некоммерческим и создан в информационных, научно-популярных и учебных целях. Указанный материал носит справочно-информационный характер.
