27 января 2026 года исполняется 200 лет со дня рождения (1826) Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина (наст. фамилия — Салтыков), русского писателя и драматурга (умер в 1889 году).
В историю театра великий русский сатирик вошел прежде всего как автор пьес «Смерть Пазухина» и «Тени» (вторая—незаконченная) и блестящих критических статей, направленных против театральной рутины. Салтыков-Щедрин написал также «драматические сцены и монологи» — «Просители», «Выгодная женитьба», «Что такое коммерция», «Скука», вошедшие в его знаменитые «Губернские очерки»; драматические этюды — «Утро у Хрептюгина», «Соглашение», «Погоня за счастьем», «Недовольные».
Запреты театральной цензуры долгое время преграждали драматургии Салтыкова-Щедрина путь на сцену. Среди немногочисленных дореволюционных постановок пьес сатирика крупным событием стал спектакль МХТ «Смерть Пазухина» (1914, режиссер В. И. Немирович-Данченко).
В советское время Салтыков-Щедрин прочно входит в репертуар нашего театра. В 1953 году произошло подлинное сценическое рождение пьесы «Тени» — ее постановку осуществил в Ленинградском Новом театре Н. П. Акимов. Советские театры постоянно обращаются и к прозе Салтыкова-Щедрина. Широко известны инсценировки: «Господа Головлевы», «Тень освободителя», «Город Глупов», «Помпадуры и помпадурши» и др. В последнее время этот ряд пополнился пьесой «Балалайкин и К°», созданной С. Михалковым по повести «Современная идиллия» и поставленной Г. Товстоноговым в театре «Современник» (1973).
Из статьи М. Е. Салтыкова-Щедрина „Петербургские театры“
…Жить в тюрьме еще не значит понимать весь ужас этого положения; быть поставленным в необходимость копаться в навозе и нечистотах еще не значит сознавать, что эти нечистоты суть действительно нечистоты и что роль изыскателя в настоящем случае есть роль ненормальная и даже в высшей степени оотивная. Общественное значение писателя (а какое же и может быть у него иное значение?) в том именно и заключается, чтобы пролить луч света на всякого рода нравственные и умственные неурядицы, чтоб освежить всякого рода духоты веяньем идеала. Каким путем эта цель может быть достигнута — это зависит от интимных свойств каждого отдельного таланта, но дело в том, что писатель, которого сердце не переболело всеми болями того общества, в котором он действует, едва ли может претендовать в литературе на значение выше посредственного и очень скоропреходящего.
Да не подумает, однако ж, читатель, что мы требуем от писателя изображения людей идеальных, соединяющих в себе все возможные добродетели; нет, мы требуем от него совсем не людей идеальных, а требуем идеала. В «Ревизоре», например, никто не покусится искать идеальных людей; тем не менее, однако ж, никто не станет отрицать и присутствия идеала в этой комедии. Зритель выходив из театра совсем не в том спокойном состоянии, в каком он туда пришел; мыслящая сила его возбуждена; о бок с запечатлевшимися в его уме живыми образами возникает целый ряд вопросов, которые в свою очередь служат исходным пунктом для умственной работы совершенно особой и самостоятельной. Зритель становится чище и нравственнее совсем не потому, чтобы он вот-вот сейчас пошел да и стал благодетельствовать или раздавать свое имение нищим, а просто потому, что сознательное отношение к действительности уже само по себе представляет высшую нравственность и высшую чистоту…
Из статьи М. Е. Салтыкова-Щедрина „Московские письма“
… Я понимаю трагическое положение актеров. Иметь возвышенные чувства — и тратить их на «Пасынка»; воспитывать в груди целый океан любви — и обращать эту любовь к «Институтке» (пьесы посредственных драматургов. — Ред.)! Ведь это совершенно то же, что иметь огромный капитал, и употреблять его на витье из песку веревок. Что московские актеры должны любить искусство, благоговеть перед искусством, даже трусить перед искусством — это разумеется само собою. Такая уж вышла им линия. Вся Москва благоговеет, вся Москва перед чем-то цепенеет; не это она имеет неотъемлемейшее из всех прав — право праздности. Но посредством какого таинственного процесса московские актеры приурочивают благоговейное служение искусству — к «Пасынку», к «Институтке», каким образом они даже находить могут, что слово «искусство» может быть не чуждо «Пасынка» — это вещь очень любопытная.
Я понимаю, что можно и преклоняться, и чародействовать, и вообще серьезничать, но надо знать всему меру. Нельзя, например, выпивая стакан воды, насупливать брови, драть на голове волосы и вообще показывать вид, что выпиваешь яд. И г. Славин (сей презент Москвы Петербургу) не все же в златотканных одеждах ходит, но, пришедши домой, тоже халат, чай, надевает. Надо следовать его скромному примеру.
Между актером и лицом, которое он изображает на сцене, должно быть самое близкое соотношение. Какого бы нравственного урода ни представляло собою изображаемое лицо, но ведь не все же оно сплошь урод, ведь и в нем должны же отыскаться человеческие стороны, ведь и в нем основа-то человеческая. Вот на этих-то человеческих сторонах, на этой-то человеческой основе и мирится актер со своей ролью. Если этой основы нет, лицо делается недоступным для воплощения; то есть, коли хотите, оно и можно играть, если такая уж горькая судьба вышла, но это будет уже не искусство, а водевиль с переодеванием.
Плохие, малодаровитые актеры так и поступают. Чем ничтожнее и пустее роль, тем для них лучше; они могут стараться, они могут гримировать себя, они могут переодеваться, сколько душе угодно. Это ничего, что они изобразят перед вами не человека, а тирольца или жида: в том-то именно и состоит, по мнению их, искусство, чтобы исковеркаться так, чтобы живого места не осталось и чтобы как можно меньше дать чувствовать зрителю общечеловеческие основы роли. И зритель понимает это; насильственно воспитанный на водевилях с переодеваниями, он любит, чтобы ему давали пищу легкую и притом знакомую; он хлопает коверкающемуся актеру и кричит: протей!
По моему мнению, глупые пьесы следует играть как можно сквернее: это обязанность всякого уважающего себя актера. От этого может произойти тройная польза: во-первых, прекратится систематическое обольщение публики каким-то мнимым блеском, закрывающим собой положительную дребедень; во-вторых, это отвадит плохих авторов от привычки ставить дрянные пьесы на сцену, и в-третьих, через это воздастся действительная дань уважения искусству. Даровитые актеры, как, например, г. Садовский, так точно и поступают. Они плюют там, где написано: плюет, они потирают руки там, где написано: потирает руки; одним словом, не играют, но состоят при исправлении своих должностей. . .
Из кн.: М. Е. Салтыков-Щедрин. О литературе и искусстве. М., 1953.
Лит.: М. Е. Салтыков-Щедрин. О литературе и искусстве. М., 1957;
С. Дурылин. Театр Салтыкова-Щедрина. — «Искусство и жизнь», 1939, № 6;
В. Я. Кирпотин. Философские и эстетические взгляды Салтыкова-Щедрина. М., 1957;
Д. Золотницкий. Щедрин-драматург. Л.—М., 1961.
Театральный календарь на 1976 год. Л., 1975
Данный материал является некоммерческим и создан в информационных, научно-популярных и учебных целях. Указанный материал носит справочно-информационный характер.
