215 лет со дня рождения русской поэтессы Евдокии Ростопчиной

23 декабря 1811 (5 января 1812) года в Москве, в доме на Чистых прудах, родилась Додо Сушкова — будущая поэтесса Евдокия Петровна Ростопчина

 

То лирный звук, то женский вздох…
Ф. И. Тютчев

Я верю, под одной звездою
Мы с вами были рождены;
Мы шли дорогою одною,
Нас обманули те же сны.
М. Ю. Лермонтов

 

Находясь в гостях у Пашковых, после одного из тех «родственных обедов», какими славилась хлебосольная Москва, князь Петр Андреевич Вяземский стал перелистывать тетрадь, случайно оставленную на столе в гостиной. В тетради были стихи. И не привычный альбомный вздор («amour, exil — какая гиль!» — как сказал бы Пушкин), а настоящие стихи — уж Вяземский-то знал в этом толк. Кто-то из молодых обитателей дома объяснил: это тетрадь Додо, внучки хозяина. Вяземский попросил списать несколько стихотворений. А через малое время в дельвиговских «Северных цветах» на 1831 г. появилось стихотворение
«Талисман» с подписью Д[одо Суш-ков]а. Публикация вызвала бурю в доме Пашковых. По мнению бабушек и тетушек, барышне из благородного семейства писать и печатать стихи, да еще стихи о тайной любви,— никак невозможно.

Так рассказывает семейное предание о литературном дебюте Евдокии Сушковой-Ростопчиной. Впрочем, о поэтическом даре Додо Сушковой в Москве говорили уже несколько лет.

Первые опыты Ростопчиной были французскими: по-французски думалось свободнее. Позже пришли и русские стихи. Возможно, тут сказались уроки С. Е. Раича, преподававшего ей, как Тютчеву и Лермонтову, родной язык.

Чтобы стать поэтом, нужен сильный импульс, посвящение. Видимо, таким импульсом для Ростопчиной стала встреча с Пушкиным на балу у генерал-губернатора Голицына в декабре 1828 г.

Единство поэзии и поэта, впервые явленное ей в образе Пушкина, подтвержденное потом общением с Жуковским и Лермонтовым, осозна-лось Ростопчиной как жизненная заповедь. Поэзия стала для нее настоящей жизнью.

Стихотворное воспоминание о Пушкине звучит в ритме вальса, насквозь пронизано музыкой бала — первого в жизни поэтессы. Поэзия и бал для Ростопчиной — родственные стихии, равно уводящие от реальности в мир мечты.

Измучась жизнию действительной, вседневной,
Я жизни призрачной наружный блеск ловлю,
И даже суету, и даже ложь терплю,
Чтоб только мне спастись от истины плачевной…

Тайноречие ритма, гармоническое кружение завораживают. Но реальность, от которой она пробует спастись, неумолимо влечет ее:

Да, я люблю средь залы позлащенной
На шумный пир задумчиво смотреть,
И в праздничной толпе принаряженной
Сквозь маску лиц во глубь сердец глядеть.

Мечта, поэзия, праздник—и цель ухода от мира, и средство возвращения в него. Этот парадокс «двоечувствия» поэтесса осмысливала в разные годы по-разному, но неизменно ощущала его. Рефлексия, в которой Белинский увидел самое ценное качество лирики Ростопчиной, превращала ее поэзию в подробнейший перечень самонаблюдений.

Сохранилась надпись Ростопчиной на ее первом сборнике (1840): «Это не книга, это искреннее, женственное раскрытие впечатлений, воспоминаний, сердечных порывов юной девушки, женщины, ее размышлений и грез, всего, чем она жила, что прочувствовала, поняла…»

Вещественность деталей, особенно мельчайших (дымок пахитосы, брошенное шитье, засохший букет…), легкость и неправильность языка (вспомним пушкинское: «без грамматической ошибки я русской речи не люблю») — все эти приметы женского существа — то, что столетие спустя уложится в формулу «душа ведь женщина, ей нравятся безделки»,— создают полную иллюзию дневниковых записей. Жанровые формы дневника явственно видны и в хронологическом строении ее книг, и в обилии уточняющих помет: посвящений, эпиграфов, датировок.

Однако пристальный самоанализ не помогал приблизиться к реальности: в зеркале дневника был виден не действительный, а иллюзорный мир, отражалась не личность пищу-щего, а сознательно или бессознательно избранная роль.

Едва достигнув совершеннолетия, Ростопчина поставила себе задачу:

Существенность!.. Она решенье
Загадки жизни!.. Пусть она
Бедна, без чар, без украшенья,
Жалка, как мрамор холодна…

Но должно, поздно или рано,
В нее, страх сердца победив,
Всмотреться близко, без обмана,
И подписать с мечтой разрыв!

Но «страх сердца» не исчезал. Что же было тому причиной?

В жизни Ростопчиной внешний успех виднее скрытых поражений. «Счастливая женщина», это ироническое название автобиографического романа, может быть поставлено эпиграфом к ее судьбе. Счастливое детство: атмосфера устойчивости и праздничности жизни, чувство дома, распространенное на весь московский быт. Счастливая молодость: растущее сознание своей красоты, привлекательности, таланта. Блестящая партия, на зависть московским маменькам и дочкам. Потом — шумный успех в петербургском свете, широкая читательская известность и, может быть, самое главное— признание в узком кругу ценителей поэзии.

А вот другой ряд. Ранняя смерть матери и отдаление отца — первый шаг к внутреннему одиночеству. Мелочный деспотизм родни. Первый социальный шок: Москва, забывающая героические битвы двенадцатого года в ежедневных баталиях за зеленым столом, забывающая и свое недавнее сочувствие «изгнанникам за правду и закон» в оперном блеске коронационных торжеств. И — на фоне бестревожной жизни дворянского гнезда—угнетающие картины крепостного рабства. И — при одном намеке на инакомыслие— жестокая месть света и двора. И—личная катастрофа (несбывшаяся любовь, неудачный брак). Обманывает даже слава: в 50-х гг. Ростопчину не считают «своей» ни журналисты, ни читатели, ни избранные литературные друзья.

Какое же миросозерцание может родиться на скрещении этих рядов? Ростопчиной было чуждо трагедийное восприятие жизни. «Страх сердца» подсказывал путь отстранения и ретроспективного примирения с происшедшим.

Или в отсутствии немилое милее?
Иль всем, что кончено, и всем,
чего уж нет,
В нас сердце дорожит?..

Каждый раз, сталкиваясь с жизненной реальностью и сознавая это столкновение как катастрофу, Ростопчина возвращалась в мир иллюзии, сна (видимо, не случайно в стихах Лермонтова, Тютчева, К. Павловой имя ее устойчиво связано с мотивом сна). Может быть, только в последние месяцы смертельной болезни пришло к ней самой сознание не иллюзорной, а настоящей жизни. Но поэзии описать этот перелом было не под силу.

Умерла графиня Ростопчина в Москве 3 декабря 1858 г.

Стихи забытых поэтов часто живут сами по себе. Но стихи Ростопчиной неотделимы от ее женственно-незавершенного облика. Ее творчество— биографический факт в той же степени, в какой ее судьба— факт творчества. И только так — в единстве жизни, души, поэзии — живет ее имя в русской истории и литературе.

Н. Охотин

 

Лит.: Ростопчина Е. П. Стихотворения. Поэты 1840—50-х гг. Л., 1972 (Б-ка поэта);

Киселев В. Поэтесса и царь. Рус. лит. 1965. № 1. С. 144—156.

Памятные книжные даты. 1986. М., 1986

Данный материал является некоммерческим и создан в информационных, научно-популярных и учебных целях. Указанный материал носит справочно-информационный характер.

---