190 лет со дня рождения американского писателя Марка Твена

30 ноября 1835 года в деревушке Флорида (штат Миссури) родился Сэмюэл Клеменс, будущий американский писатель, известный под псевдонимом Марк Твен

 

Странная закономерность: любой год, кратный пяти,— это всегда год какого-нибудь юбилея Марка Твена. В жизни писателя, начавшейся 190 и закончившейся 115 лет назад, многие важные события тоже приходились на конец пятилетий. И самым важным из них, безусловно, был выход его главной книги — «Приключения Гекльберри Финна». Первое американское издание поступило в продажу 18 февраля 1885 г.

За десять лет до этого (снова магия круглых дат!), завершив «Приключения Тома Сойера», Марк Твен писал своему другу, американскому романисту У. Д. Хоуэлсу: «Я закончил книгу, но так и оставил героя ребенком. Сделать иначе, по-моему, удалось бы лишь в форме автобиографии— как в «Жиль Бласе». Возможно, я совершил ошибку, не написав ее от первого лица. <…> Скоро я возьму мальчишку 12 лет и пропущу его через жизнь (в рассказе от первого лица). Но не Тома Сойера — он для этого неподходящий характер». В этих словах уже содержится основной замысел «Гекльберри Финна», замысел явно полемичный по отношению к только что законченному «Тому Сойеру». Ведь по планам Марка Твена действие нового романа должно разворачиваться не в замкнутом игрушечном пространстве маленького городка Санкт-Петербурга, а в широком мире настоящей жизни; его героем должен стать не проказник Том, но некий (пока безымянный) подросток, способный выдержать испытание этим широким миром; повествование следует строить не от лица умиляющегося автора, а как монолог самого героя, рассказывающего о своих похождениях. Даже «Жиль Блас» Лесажа упомянут здесь не случайно, ибо сюжет «Гекльберри Финна» будет организован по принципам пикарески, плутовского романа с его постоянными мотивами странствия, надувательства, случайности, с его «нанизыванием» автономных новелл (кстати, марк-твеновские жулики Король и Герцог прямо восходят к дону Рафаэлю и Моралесу из «Жиль Бласа», а их афера с получением наследства Уилксов—к аналогичному эпизоду в пятой книге пикарески Лесажа).

Работа над романом продолжалась (с перерывами) девять лет. Марку Твену удалось почти полностью реализовать свой первоначальный замысел и «пропустить» героя-подростка «через жизнь» — через жестокую страшную жизнь американского юга 1840-х гг., через грабежи, убийства, суды Линча, погони за беглыми рабами, через маленькие сонные городки на берегах Миссисипи. И если «Том Сойер» останется в истории литературы лишь как отличная книга для детей, то его продолжение назовут в XX в. «центральным документом американской культуры» и «ключевой для понимания Америки книгой». «Лучшей книги у нас нет,— категорически заявит Э. Хемингуэй.— Из нее вышла вся американская литература. До «Гекльберри Финна» ничего не было. И после него равноценной книги тоже не появлялось».

Видимо, важнейшим открытием Марка Твена, благодаря которому его роман превратился из милой детской истории с приключениями в «центральный документ культуры», был главный герой — юный бродяга-бунтарь Гек Финн. В нем удивительным образом сочетаются простодушие ребенка и житейская умудренность старика, невежество дикаря и острота мысли философа, беспечность проходимца и больная совесть моралиста. Как точно заметил Т. С. Элиот (еще один уроженец Миссури), он одновременно являет собой и абсолютное воплощение американского национального характера, и вечный архетип, «вполне достойный занять место рядом с Одиссеем, Фаустом, Дон Кихотом, Дон Жуаном, Гамлетом и другими великими открытиями, сделанными человеком о самом себе». Не случайно последние, пародийные главы романа, где в центре событий снова оказывается Том Сойер, кажутся столь блеклыми и безжизненными по сравнению с полнокровными эпизодами странствований Гека и его спутников.

Еще одно важное литературное открытие Марк Твен совершил, предоставив слово в романе своему герою, который говорит у него на неграмотном, живом, гибком, чрезвычайно выразительном языке. Лексика, синтаксис, интонация марк-твеновской прозы создают здесь иллюзию непосредственного, свободного самовыявления героя; «сказо-вость» объединяет повествование, преодолевая раздробленность пикарески; текст кажется не «литературой», а «жизнью», рассказанной с безыскусной правдивостью, с детским бесстрастием, с неожидан ными переходами от страшного к смешному, от обыденного к высокому. Сознание Гека не искажает факты бытия, но разыгрывает их драму в устном слове; его реакции всегда просты и понятны, его чувства — психологически мотивированы. Он относится к тем литературным персонажам, которые, подобно Дон Кихоту, видят мир, но не всегда правильно «прочитывают» его, не всегда правильно понимают языки мира.

Наивно-простодушное непонимание, как отмечал М. М. Бахтин, «является организующим моментом почти всегда, когда дело идет о разоблачении дурной условности. Такая разоблачаемая условность — в быту, морали, в политике, искусстве и т. д.— обычно изображается с точки зрения непричастного ей и не понимающего ее человека». Наивный взгляд Гека Финна — изгоя, живущего вне общества и потому способного посмотреть на него со стороны,— остраняет и разоблачает целый комплекс «дурных условностей»— от романтической литературы в духе Вальтера Скотта и до института рабовладения. Для простодушного героя в равной степени непонятны немудреные трюки циркового представления (вспомним Дон Кихота в кукольном театре) и хитроумные фокусы ханжеского бытового сознания, благополучно совмещающего проповедь христианской морали с оправданием рабства, а слезливую сентиментальность с бесчеловечной жестокостью. Он вскрывает нелепость и лживость социальных установлений, «цивилизованных» привычек, общепринятых кодов поведения, литературных штампов — словом, творит суд над всеми формами несвободы.

Большому, взрослому миру побережья в романе резко противопоставлен маленький и хрупкий мир медленно плывущего по течению плота, мир детско-природного бытия, где не действуют «дурные условности» социальных порядков и где равно свободны, равно наги и равно открыты друг для друга белый Гек и черный Джим. На антитезе берега и плота как оппозиции «несвобода—свобода; дурная условность — естественность» строится вся центральная часть романа: столкнувшись с ложью и жестокостью на берегу, Гек Финн всякий раз возвращается в свой «плавучий дом» и воздает ему хвалу. «Нет дома лучше, чем плот,— восклицает он.— Везде кажется душно и тесно, а на плоту нет. На плоту чувствуешь себя и свободно, и легко, и удобно». Отвечая как-то на вопрос одного американского мальчика, Марк Твен написал ему, что с удовольствием поменялся бы с ним местами и вернулся в детство, но при одном условии: чтобы всегда были лето, река и лодка. Сцены на плоту в романе — это и есть возвращение в утраченный рай детства и вечного лета, воплощение ностальгического мифа о Новом Эдеме, который лежит в основе всей американской культуры.

Однако, как сказал Паскаль, «реки — это дороги, которые и сами движутся, и несут нас туда, куда мы держим путь». Река Миссисипи, по которой плывут герои Марка Твена, неизбежно должна принести их в самый центр рабовладельческого Юга и, значит, в центр несвободы, в тот самый Нью-Орлеан, куда продала негра Джима его хозяйка. Поэтому их путешествие изначально имеет трагические обертоны и ничем не напоминает идиллию, тем более что их «плавучий дом» беззащитен как перед природой, так и перед человеческим злом (захватывают же его Король и Герцог!). Вопреки воле автора, отчаянно искавшего какую-нибудь счастливую развязку для романа и даже намеревавшегося отправить Гека с Джимом верхом на слоне (!), странствие героев по «движущейся дороге» тем самым приобретает высшее символическое значение, как обретает его у Марка Твена сама Миссисипи — «не просто река, знакомая плававшим по ней или живущим на ее берегах, а всезначащий образ реки человеческой жизни» (T. С. Элиот).

Разумеется, такое прочтение «Приключений Гекльберри Финна» стало возможным лишь в XX веке, когда открытия Марка Твена были в полной мере осознаны и развиты литературной традицией,— когда установка на живую гибкую устную речь стала определяющей в американской прозе от Шервуда Андерсона до Сэлинджера, когда одинокий и наивный герой-подросток вошел в сотни рассказов и романов, когда Миссисипи окончательно превратилась из «грязной сточной канавы», какой видел ее Ч. Диккенс, в устойчивый национально-культурный символ («коричневый бог» у T. С. Элиота, река, «мучимая историей» у Харта Крейна, «старик-река» у Фолкнера). Что же касается современников, то они, как правило, судили о романе с точки зрения викторианской «традиции благопристойности» и видели в нем лишь вопиющее нарушение приличий, вульгарность языка и юмора, безнравственность и зубоскальство. После выхода в свет первого издания «Гекльберри Финна» в США появилась только одна серьезная рецензия на него, да и то в журнале «Сенчури», где раньше печатались главы из романа. Зато многие американские газеты и журналы с одобрением откликнулись на скандальное решение библиотечного комитета в городе Конкорде (штат Массачусетс) изъять «Приключения Гекльберри Финна» из публичной библиотеки как книгу «грубую, непристойную и неизящную, повествующую о событиях низкопробных и пригодную скорее для трущоб, чем для воспитанных респектабельных граждан». Так, газета «Спрингфилд Рипабликэн» писала: «Конкордская публичная библиотека заслуживает общественной похвалы за то, что она решила запретить новое сочинение Марка Твена «Гекльберри Финн» за его вульгарность и зловредность. <…> Уровень морали в книге низок, и чтение ее не принесет ничего, кроме вреда».

Подобные оценки романа преобладали вплоть до начала нашего столетия, причем не только в пуританских США, где его еще несколько раз изымали из библиотек, но и в других странах («Гекльберри Финн» вышел в датском переводе в 1885 г., во французском — в 1886, в немецком— в 1890 и т. д.). Не была исключением и Россия, которой принадлежит честь первого перевода книги на иностранный язык— начало романа появилось уже в февральской книжке журнала П. Вейнберга «Изящное чтение» за 1885 г. Здесь тоже на «Гекльберри Финна» обратили внимание не литературные критики, а педагоги и прочие профессиональные блюстители общественной морали. Некий М. С. Соболев, например, писал в «Педагогическом сборнике», что характер Гека Финна отличается чертами «преимущественно нежелательными с педагогической точки зрения; никто из воспитателей не пожелает, чтобы Гек стал образцом, между тем увлечения весьма возможны». Ему вторил и анонимный рецензент «Русской школы», утверждавший, что все в романе «до крайности грубо», а его главный недостаток—«интерес повествования, завлекательно-феерическая обстановка похождений, благодаря чему ловкие обманы и хитрости <…> могут казаться детям геройскими подвигами».

К счастью, мы уже давно отказались от такого унылопедагогического взгляда на литературу и мораль, и сейчас вряд ли кто усомнится в подлинной высокой нравственности героя Марка Твена, который, оказавшись перед нравственным выбором, готов идти в ад, но не предать чернокожего друга. Однако по инерции в «Гекльберри Финне» часто продолжают видеть детскую приключенческую книгу, увлекательный «рассказ о похождениях и плутнях хитрых сорванцов» (еще одна цитата из рецензии в «Русской школе»), предназначенный исключительно для школьников младшего и среднего возраста. А между тем сила этой бессмертной книги, как точно заметил выдающийся американский критик Л. Триллинг, в том и состоит, что «ее можно впервые прочесть в десять лет, а потом читать каждый год, и каждый год обнаруживать, что она столь же свежа и нова, как и прежде, что она нисколько не изменилась, только стала крупнее. <…> Немного найдется других книг, которые можно полюбить так рано и любить так долго».

А. Долинин

 

Памятные книжные даты. М., 1984.

Данный материал является некоммерческим и создан в информационных, научно-популярных и учебных целях. Указанный материал носит справочно-информационный характер.

---