190 лет со дня выхода в свет романа Ивана Лажечникова «Ледяной дом»

В августе 1835 года, в Москве, увидел свет самый знаменитый роман И. И. Лажечникова — «Ледяной дом».

После выхода в 1838 г. второго издания романа Белинский назвал его автора «лучшим русским романистом». Третье издание «Ледяного дома» вышло лишь через двадцать лет: долгое время роман находился под цензурным запретом. В донесении Московского цензурного комитета от 2 октября 1850 г. говорилось, что «основная нить сочинения» состоит в несправедливом решении императрицы Анны Иоанновны казнить Волынского, несмотря на «правоту и святость» его дела.

Мрачная пора бироновщины была в период написания романа довольно опасной темой, о ней принято было умалчивать. А. Ф. Кони, хорошо знавший Лажечникова, в своих мемуарах писал: «Автор «Ледяного дома» понимал, что там, где нельзя делать в печати выводов, их должны заменять картины. В этом смысле роман Лажечникова представлял богатое поле для представления се бе характера и значения потех ничем не обузданной власти…» «Картины», нарисованные Лажечниковым, были, однако, далеки от бесстрастности.

Само название романа стало символичным: Лажечников не случайно отказался от первоначального заглавия—«Бироновские праздники». Мотив льда, мертвящей стужи, оковавших Петербург, Неву, где воздвигнут ледяной дворец, всю Россию,— проходит через весь роман. В ледяном Петербурге (зима 1740 г., к которой приурочено действие романа, отмечена как особо жестокая, морозная) построен ледяной дворец, а в одной из его комнат, по приказу Волынского, помещен ледяной человек—отлитая изо льда фигура, напоминающая замученного и превращенного в ледяную глыбу малороссиянина… Подобно Гюго, создавшему символический образ собора Парижской богоматери как выражение идеи и духа средневековья, Лажечников делает ледяной дом страшным символом царствования Анны Иоанновны.

«Ледяной дом» стал особенно заметным явлением на фоне исторической беллетристики 30-х гг., вроде повести К. П. Масальского «Регентство Бирона», где история служила лишь рамой, в которую была вставлена заурядная светская повесть. Лажечников же строит сюжет на противоборстве двух политических «кланов» — «клана» Волынского и «клана» Бирона. Он идет и дальше— изображает саму императрицу очевидной сторонницей Бирона, тем самым лишая ее ореола «третейского судьи». В 30-е гг. было принято говорить о непричастности Анны Иоанновны к деяниям Бирона. Пушкин писал Лажечникову 3 ноября 1835 г.: «Он (Бирон.—В. П.) имел несчастие быть немцем; на него свалили весь ужас царствования Анны, которое было в духе его времени и в нравах народа». Суждение Пушкина не столько задевало автора «Ледяного дома» (он не пожалел черных красок, чтобы создать образ «кровавого злодея» Бирона, но в то же время осторожно, едва заметными деталями, нарисовал картину физического и морального разложения императрицы, покровительствующей фавориту), сколько очерчивало контуры его собственных историкополитических взглядов. По мысли Пушкина, суд историка должен быть беспристрастным, ибо человек— продукт своей эпохи во всех ее проявлениях. Пушкина не удовлетворял романтический герой (Лажечников во многом опирался на думы Рылеева — «Волынский», «Видение императрицы Анны»). В письме к М. Н. Лонгинову писатель сам признавался: «Я писал о Волынском под благородным впечатлением, окружавшим в 30-х гг. могилу его, когда с восторгом повторялись известные стихи:

…приведи
К могиле мученика сына.
Да закипит в его груди
Святая ревность гражданина!»

Влияние дум Рылеева сильнее всего сказалось в идеализированном характере «мученика» Волынского и противопоставлении ему «тирана» Бирона. Лажечников искал опору в историческом предании, в изустных рассказах о времени Анны Иоанновны. В ответ на критику Пушкина он защищал свою трактовку от ссылок на исторические документы: «Живые предания рассказали нам это лучше и вернее пристрастных актов, составленных по приказанию его (Волынского.— В. П.) врага». Лажечников умело соединил две линии романа—политическую и любовную, однако избежать некоторой упрощенности он не смог. Так, все «отклонения» Волынского от идеального героя традиционны для декабристской литературы с ее антитезой: эгоистические, чувственные страсти—благородная страсть к родине. Именно так и выстроена в романе судьба Волныского. Сначала—любовь к Мариорице, затем — окончательная победа «высшей» «страсти».

Это интересно: 110 лет со дня рождения советской писательницы и журналистки Фриды Вигдоровой

Облик Бирона также вполне укладывается в рылеевскую формулу временщика—«Надменный временщик, и подлый и коварный, Монарха хитрый льстец и друг неблагодарный, Неистовый тиран родной страны своей, Взнесенный в важный сан пронырствами злодей». Показательно, что Пушкин в уже цитированном письме осторожно замечает о Бироне: «Впрочем, он имел великий ум и великие таланты». Слова Пушкина не были просто «обмолвкой великого поэта», как считал сам Лажечников. М. М. Щербатов в сочинении «О повреждении нравов в России» писал об уме и талантах Бирона— возможно, рукопись его была известна Пушкину; еще более вероятно, что Пушкин воспринял нетрадиционную точку зрения на Бирона от Карамзина, полагавшего, что Бирон «совсем не был так жесток, как описали его современники; имел даже многие благородные свойства». Суждение Пушкина было направлено против узости, одноплановости образа Бирона у Лажечникова. В глазах Пушкина герой может быть «кровавым злодеем», но иметь при этом и ум, и таланты,— этого не хотел понять автор «Ледяного дома».

«Ледяной дом» имел громадный успех. «Господа! — писал рецензент «Северной пчелы» 24 августа 1835 г.,— приезжайте с дач — хоть для этого романа: «Ледяной дом» вас разогреет». Даже в полном иронии отзыве Сенковского (Библиотека для чтения, 1835, т. 12, ч. 1) чувствовалось невольное признание таланта автора: «…эта книга прелестная,— чрезвычайно милая и занимательная, которая с самого начала увлекает вас своим интересом и быстро мчит по мелким столбцам своим и некрасивой печати до последней странички…»

В 1838 г. потребовалось новое издание романа. Тогда же появилась придирчивая заметка в «Сыне отечества», принадлежавшая перу Н. Полевого, тоже писавшего исторические романы и ревновавшего к славе «русского Вальтера Скотта». Подоплека рецензии была вскрыта Белинским, выступившим в 1839 г. со страниц «Московского наблюдателя» в защиту Лажечникова. Статья критика, полная сочувствия к личности писателя, окончательно утвердила успех книги.

Это интересно: 165 лет русскому ежемесячному журналу 19-го столетия "Русское слово"

«Ледяной дом» имел и общественный резонанс. Автор небольшой заметки «Могила Волынского» в «Русской старине» за 1883 г. писал: «То, чего не сделало воззвание Рылеева к русским патриотам — посетить могилу Волынского, то самое впечатление на сердца читателей и в особенности читательниц произвел роман Лажечникова. Ограда храма Сампсония Странноприимца со своим упраздненным кладбищем сделались местом любознательного паломничества. Обоего пола жители столицы начали посещать до той поры почти никому неведомую могилу Волынского». С легкой руки Лажечникова Волынский сделался чуть ли не национальным героем. В. И. Якоби пишет ряд картин — «Шуты при дворе императрицы Анны», «Волынский на заседании кабинета министров», «Свадьба в ледяном доме» — под сильным влиянием романа. Создается драматическая переделка романа. Она с трудом попала в начале XX в. на театральные подмостки, а в 1903 г. была запрещена для народных театров: видимо, и в начале XX в. «Ледяной дом» не утратил свой антимонархический заряд. Роман Лажечникова создал своеобразный культурный миф, сквозь призму которого в течение десятилетий воспринималась широким читателем одна из драматических страниц русской истории.

В. Ю. Проскурина

Памятные книжные даты. М., 1984.

Данный материал является некоммерческим и создан в информационных, научно-популярных и учебных целях. Указанный материал носит справочно-информационный характер.